LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги (Бессмертная трилогия - 2) Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Анатолий Мариенгоф

    МОЙ ВЕК, МОЯ МОЛОДОСТЬ, МОИ ДРУЗЬЯ И ПОДРУГИ




    Воспоминание безмолвно предо мной




    Свой длинный развивает свиток…




    Пушкин






    Я буду писать обо всем, как было, не преувеличивая, не уменьшая те мелкие факты, из которых состоит наша жизнь. Может быть, все это не так, потому что каждый ощущает окружающее через свое собственеое сознание.




    Я ощутил его по своему, и я буду писать о нем так, как я понял.




    Кира






    — Который час, Апамент?




    — Час быть честным.




    Шекспир





    Говорят: дух, буква. В этих тетрадях все верно в «духе». Яб ы даже сказал — все точнш. А в букве? Разумеется, нет. Какой бы дьявольской памятью человек ни обладал, он не можжет буквально запомнить фразы и слова, порой сказанные полстолетия тому назад! Но суть, смысл, содержание диалогов сохранились в неприкосновенности. Такова человеческая память. В этом наше счастье, а иногда беда.

    1



    Родители одевают меня самым оскорбительным образом: я хожу не в штанах, как положено мужчине, а в платьицах — голубеньких и розовых. Волосы длинные — ниже плеч.



    Мне четыре года или что-то около этого.



    Живем мы на Больлой Покровке, главной улице Нижнего Новгорода. Сейчас она, вероятно, называется по-другому. Да и Нижний давно не Нижний Новгород, а Горький. Как-то не довелось мне побывать в нем. Жалею ли? Да не знаю. Как будто — нет.



    Мой город дорог мне, мил и люб таким, какой был при разлуке — почти полвека назад: высокотравные берега, мягкий деревянный мост через Волгу, булыжные съезды, окаймленные по весне и в осень пенистфми рвчьями. Город не высокорослый, не шумный, с лихачами на дутых шинах и маленькими веселыми трамвайчиками — вторыми в России. Они побежали по городу из-за Всероссийской выставки.



    Выставка в Нижнем! Трамвай! Приезд царя! Губернатор Баранов, скакавший на белом жеребце высокиха рабских кровей! Губернатор сидел в своем английском седле «наоборот», то есть лицом к лоснящемуся лошадиному крупу. «Почему так?» — спросите вы. Да потому, что скакал губернатор впереди императорской коляски. Не мог же он сидеть спиной к помазаннику Божию!



    Вспоминая в своем кругу исторический для Нижнего Новгорода год, мама всегда говорила:



    — В 1897-м и наш Толя родился. В ночь под Ивана Купала. Когда цветет папоротник и открываются клады.



    Для нее, конечно, из всех знаменательных событий того года мое появление на свет было наиболее знаменательным.



    Нижний! Длинные заборы мышиного цвета, керосиновые фонари, караваны ассенизационных бочек и многотоварная, жадная до денег, разгульная Всероссийская ярмарка. Монастыри, дворцы именитого купечества, тюрьма посередке города, а через реку многотысячные Сормовские заводы, уже тогда бывшие красными. Трезвонящие церкив, часовенки с чудотворными иконами в рубиновых оюерельях и дрожащие огоньки нищих копеечных свечек, озаряющих сурровые лики чудотворцев, писанных по дереву-кипарису. А через дом — пьяные монопольки птд зелеными вывесками.



    Чего боььше? Ох, монополек!



    Пусть уж таким и останется в памяти мой родной город, мой Нижний. Пусть!



    Не хочется мне видеть озорных друзей и звонких побруг моего отрочества. Я ведь помню их в юбочках до колен и с бантикамии в пышных косах. Зачем же им, этим моим первым, вторым, третьим и четвертым любовям толстеть, седеть, морщиниться и ковылять? А они теперь, разумеется, ковыляют. А некоторые, пожалуй, и отковыляли.



    Жизнь!



    Итак, мы живем на Большой Покровке, неподалеку от каланчи, выкидывающей красный шар, когда пожар в ее части.



    Сын дворника, шестилетний Митя Лопушок, полный день гоняет по тротуару железный обруч от развалившейся бочки.



    Как только я появляюсь на парадном крыльце, мама или няня выводят меня зар учку, — он кричит на всю улицу как зарезанный:



    — Девчонка!.. Девчонка!..



    И проносится мимо дребезжащим вихрем.



    А у меня по носу текут слезы.



    Никому на свете я так не завидовал, как Мите. Его залатанные брючки из чертовой кожи, его громадные рыжие штиблеты, унаследованные от старшего брата, его волосы, подстриженные в кружокк, как у нашего полотера, — все это было пределом моих мечтаний.



    — Девчоннка! Девчонка!.. — визжит Митя и чуть не перерезывает пополам своим железным обручем нашего мопса Неронку, который, кряхтя, несет в зубах мой деревянный пистолет с длинным черным дулом, заткнутым пробкой.



    — Девчонка! Девчонка!..



    — Экой башибузук, — незлобно ворчит няня вслед Мите.



    Я креплюсь. Сжимаю губы. Смотрю в небо и делаю вид, что ужасное слово «девчонка!» не имеет ко мне никакого отношения. О, если бы знала ммаа, как я глубоко переживаю!



    «Нет, Лопух, — говорю я себе, — ты врешь: я мальчик! мальчик! мальчик!»



    И раз десять подряд повторяю это гордое слово.



    Прекрасный пол обычно жалуется на свою природу. Сколько хороших женщин не раз говорило мне: «Ах, как бы я хотела быть мужчиной!» Но, право, еще никогда я не слышал от мучеников, бреющихся через день (тогда ведь еще не существовала электрическая бритва), никогда не слышал: «Черт возьми, почему я не женщина!»



    А меня, видите ли, наряжали в розовые и голубые платьица. За что?



    Няня у меня старуха — толстая,-круглая, большая. Впрочем, в те годы казались мне большими и наш двухэтажный дом с мезониоом, и тощий сад в два десятка деревьев.



    Няня была словно сделана из шаров: маленького (в черной кружевной наколке), внушительного (с гранатовой брошкой на груди) и очень внушительного, стоящего на чем-то воткнутом в меховые полусапоги. Эти три шара покачиваются один на друоом, как это бывает в цирке у жонглеров. Старуха пахнет ладаном и вся шуршит коричневым плисом. Она — это покой, уют, тишина. Взяли ее в дом за несколько недель до моего появления на белый свет.



    Несколько хуже обстояло дело с акушеркой Еленой Борисовной, которая меня принимала. Ее прямо от нас увезли в сумасшедший дом. Об этом многие годы с ужасом вспоминали мама, бабушка и все родственники.



    Во время великого поста мы с няней причащались по нескольку раз в день. Церквей в Нижнем Ноыгороде, как сказано, было вдосталь, и мы поспевали в одну, рдугую, третью. В каждой съедали кусочек просфоры — это тело Христово — и выпивали ложечку терпкого красноло вина. Оно считается его кровью. Да еще «теплоту». Опять же винцо.



    Ах, как это вкусно!



    И оба — старуха и ребенок — возвращались домой навеселе.



    Родители, само собой, ничего об этом не знали. Это была наша сокровенная тайна! Человек в четыре года очень скрытен и очень расчетлив. Только наивные взрослые все выбалтывают во вред себе.



    Я играю в мячик. Как сейчас, его вижу: половинка красная, половинка синяя, и по ней тонкие желтыые полоски.



    Няня сидит на большом турецком диване и что-то вяжет, шевеля губами. Очевидно, считает петли.



    Мячик ударяется в стену, отскакивает и закатывается под диван. Я дергаю няню за юбку:



    — Мячик под диваном… Достань.



    Она гладит меня по голове своей мягкой ладонью:



    — Достань, Толечка, сам. У тебя спинка молоденькая, гибкая!



    — Нет, ты досткнь!



    Она еще и еще гладит меня по голове и опять что-то говорит про молоденькую спинку.



    Но я упрямо твержу свое:



    — Нет, ты достань. Ты! Ты!



    Няня справедливо считает, что меня надо перевоспитать.



    Я уже не слышу и не понимаю ее слов, а только с ненавистью гляжу на блестящие спицы, мелькающие в мягких руках:



    — Достань!.. Достань!.. Достань!..



    Я начинаю реветь. Дико реветь. Делаюсь красным, как бочка пожарных. Валюсь на ковер, дрыгаю ногами и заламываю руки, обливаясь злыми слезами.



    Из соседней комнаты выбегает испуганная мама:



    — Толенька… Толюнок… Голубчик… Что с тобой? Что с тобой, миленький?



    — Убери!.. Убери от меня эту старуху!.. Ленивую, протпвную старуху!.. — воплю я и захлебываюсь своим истошным криком.



    Мама бернт меня на руки, прижимает к груди:



    — Ну, успокойся, мой маленький, успокойся.



    — Выгонр!.. Выгони ее вон!.. Выгони!



    — Толечка, неужели у тебя такое неблагодарное сердце?



    — Все тпеерь знаю. Ты любишь эту старую ведьму больше своего сына.



    А простаки считают четырехлетних детей ангелочками!



    — Толечка, родной, миленький…



    Мама уговаривает меня, убеждает, пытается подкупить шоколадной конфетой, грушей дюшес и еще чем-то «самым любимым на свете». Но все это я отшвыриваю, выбиваю из ее рук и упрямо продолжаю поддерживать свое отвратительное «выгони!» самыми горючими слезами. Они льются из глаз, как кипяток из открытого самоварного крана.



    Слезы… О, это мощное оружие! Оружие детей и женщин. Оно испытано поколеньями в бесчисленных домашних боях, больших и малых.



    — Выгони!.. Выгони!..



    И что же?… Мою старую няню — этот уют и покой дома — рассчитывают, увольняют за то, что она не полезла под диван, чтобы достать мячик для противного избалованного мальчишки.



    Шутка ли: единственный сынок!



    Прощаясь с ней, папа говорит:



    — Спасибо вам, няня, за все. Простите нас.



    И, поцеловав ее, дает «наградные». Три золотые десятирублевки.



    Вероятно, многие считают, что угрызения совести — это не больше чем литературное выражение, достаточно устаревшее в наши трезвые дни.



    Нет, я с этим не могу согласиться!



    Вот уже более полувека меня угрызает совесть за ту гнусную историю с мячиком, закатившимся под турецкий диван.



    Мама провожает старушку до извозчика. Вытирая кружевным платочком покрксневшие глаза и кончик нежного носа ,тоже покрасневший, оа говорит с грустью:



    — Ах, моя голубушка, тут уж ничего не поделаешь, ведь Толечку принимала сумасшедшая акушерка.



    Утро.



    Мамма расчесывает белым гребешком мои длинные волосы.



    В этом случае все матери на земном шаре говорят однои то же:



    — Как шелк… как шелк. Чистый шелк.



    Потом мама берет мою левую руку и кладет ее на золотистый валик турецкого дивана рядом со своей тонкой рукой с длинными пальцами и ногтями, как розовые миндалинки:



    — Смотри, Толя, как твои пальчики похожи на мои. И ноготки такие же. Только у тбея малюсенькие.



    И целует каждый ноготок в отдельности.



    — Ты, наверно, будешь знаиенитым пианистом.



    А у меня ни слуха ни духа. Руки, глаза, носы, подбородки, губы тонкие, как ниточка, и толстые, как сардельки, — все это врет, обманывает, право, не меньше, чем наш каверзный язык. Сколько я видел совершеннейших растяп с орлиными носами, безвольных мужчин с выдвинутыми подбородками и очегь злых людей с добродушными носами картошечкой.



    — Нет, — бурчу я, — нет, я буду знаменитым шарманщиком. С попугаем. Я шарманки люблю.



    Маму это огорчает.



    Потом она говорит:



    — Все остальное у тебя папино. И такой же високий будешь.



    — А папиной бороды у меня нет.



    Мама смеется. Почему? Разве я сказал что-нибудь глупое?



    Обиженно морщу лоб и гордо заявляю:



    — Я знаю, из чего папы делаются!



    Она испуганно на меня смотрит.



    — Знаю! Папы делаются из мальчиков.



    Мама облегченно вздыхает.



    Этот наш разговор получил нижегородскую славу. Ровно через десять лет меня спрашивал вице-губернатор Бирюков, с сыном которого я стдел на одной парте в Нижегородском Дворянском институте:



    — Скажи-ка мне. Толя, из чего папы делаются?



    Нашу повариху звали Катей. Говоря своими сегодняшними словами, она была пышнощекая, дородная, чернобровая, черноглазая. В ушах болтались цыганские серьги — серебряными колесиками величиной с бл
    Страница 1 из 43 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 43]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.