LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Это вам, потомки! (Бессмертная трилогия - 3) Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Анатолий Борисович Мариенгоф

    ЭТО ВАМ, ПОТОМКИ!




    Итак, итог.




    В. Шершеневич





    Трое суток лил холодный дождь. Лифт был в ремонте. Репетиция у Никритиной прошла плохо. С мокрым зонтиком в руке, в промокшем пальто она плюхнулась в широкое кресло, что стояло у нас в передней



    —_Ах, как мне надоела эта трудная жизнь!



    — Что делать, дорогая, — ответил я. — Легко только в гробу лежать.



    — А где Сережа?



    Так звали нашего кота-сиамца.



    — Почему он меня не встречает?



    — Спит на моей рукописи. Я мечтаю поработать, да вот не решился потревожить его.



    Никритина взглянула на меня испуганно: не спятил ли ее муженек со своим котом?



    Дело в том, что я очень сочувствовал ему. Ведь самое трудное в жизни ничего не делать, а он не пишет, не репетирует, не читает газет, не бывает в кипо… Бедный кот!



    * * *



    Михаил Яуовлевич Вайнштейн, член партии с 1903 года, сказал мне доверительно:



    — С дурой я даже спать не могу.



    — Да что вы в этом понимаете, Михаил Яковлевич! — улыбнулся я.



    В этом он действительно понимал не слишком много, так как в общей сложности около двенадцати лет просидел в одиночке Петропавловской крепости. Да еще — остроги, тюрьмы, этапы, подполье…



    Свою золотую свадьбу он только что справил с Розой Яковлевной, несмотря на то, что она была закоренелой и отчаянной меньшевичкой.



    В доме у них — и в Берлине (где мы познакомились), и в Париже (где подружились), и в Москве (где закрепилась наша дружба) — посиоянно шли горячие политические споры. Меньшевичка Роза Яковлевна не могла простить своему обожаемому «отпетому большевику» ни единой оплошности наркома, Политбюро и ЦК ВКП(б).



    Споря, они переходили на «вы» и называли друг друга по имени-отчеству. Их бесконечно добрые глаза пылали гневом.



    Когда Михаил Яковлевич сидел в кресле, он казался высоким мужчиной. Плотное сложение, широкие плечи, большая чвадаевская голтва «как череп голый». Нос увесистый. А над ним предельно черные, словно подкрашенные, брови шириной в два пальца.



    Но стоило Михаилу Яковлевичу встать с кресла на свои чрезвычайно коротенькие ножки с изящными дамскиими ступнями, и вы невольно улыбались от неожиданности: высокий мужчина оказывался очень маленьким. Даже пониже Розалии Яковлевны. Она словно сошла со старой гравюры «Нигилистка». Так же стрижены волосы, те же роговые очки на энергичном носу, та же строгая кофточка с глухим воротничком и широкий кожаный пояс.



    В эмиграции Михаил Яковлевич был близок к Владимиру Ильичу, находясь у него как бы в личных политических секретарях.



    — Вы, Михаил Яковлевич, любите Ленина? — однажды спросил я. — Очень?



    — То не то слово, — ответил он. — Что это такое «любить Ленина»? Нет, он всегда висит в красном углу большевистской души, как икона в крестьянской хате.



    А ведь Михаил Яковлевич с Лениным за домашним столом чай пил!



    И еще существенно, что мой сереброголовый друг терпеть не мог красивых слов из арсенала Троцкого. А тут выдал этакий образ!



    Розалия Яковлевна и Михаил Яковлевич всю жизнь спали на разных кроватях. В ту страшную ночь меньшевичку разбудил его шепот:



    — Розка, умирать приполз к тебе.



    И, взобравшись на высокую постель, он тихо отошел, прижавшись к теплому плечу своего политического противника.



    Ах, какие это были люди!



    Чрезмерный пессимизм так же противен, как и чрезмерный оптимизм. Два дурака только разного цвета — черный и розовый.



    * * *



    В 1909 году Лев Толстой записал в дневнике:



    «Чтобы быть художником слова, надо, чтобы было свойственно высоко подниматься душою и низко падать».



    Падать-то низко мыу меем.



    Ни за что не написать мне так, чтобы понравилось нашему министру культуры.



    А вот по Чехову, «заяц, ежели его бить, спички может зажигать.»



    Знпчит, он, этот заяц-то, поумней будет.



    * * *



    Был Зощенко. Лицо у него словно из холодного пепла. Тех,, кого не прорабатывал Сталин, кладут в гроб краше. А ведь Зощенко сейчас «благополучен» — его однотомник издан «Советским писателем».



    Он в шелковой рубашке и отличном костюме из английского материала. К сожалению, нервных клеток, сожженных Сталиным, не сошьеьш себе из английского материала.



    Когда за столом кто-нибудь произносил фразу погромче, Михсил Михайлович болезненно морщился и на лице возникали морщины, как у глубокого старика.



    К коньяку он не прикоснулсся. Пил только шампанское. Пил безрадостно, редкими маленькими глотками, как остывший чай с молоком.



    Как-то в сорок восьмом году я зашел к нему. С большими ножницами в руках Михаил Михайлоыич ползал по полу, выкраивая из старого пыльного войлока толстые подметки для какой-то «Артели инвалидов». Не помню точно, сколько ему платили за сотню пар. Во всяком случае, обед в дрянной столовке обходился дороже.



    Мы жили в Пицунде. Это Абхазия. Это под синим небом теплое море, такое же красивое, как все теплые моря. Это берег в мелкую округлую гальку, к которому с гор спустились сосны. Пятисотлетние сосны и постарше. Нам особенно нравились те, что постарше. Мы могли их обнять только вдвоем с Никритиной. Рядом с ними наши подмосковные вековые сосны казались тонкими юными деревцами. Я был так увлечен Пицундой, что даже перестал читать газеты. А у себя дома, в Ленинораде, они мне казались столь же необходимы, как две утренние чашки крепкого кофе.



    Мы с Никритиной ходили и ходили по толстым мягким коврам из желтой хвои. До войны в царскосельских дворцах лежали почти такие же роскошные ковры. И вот в одну из прекрасных пятниц, самую обычную в этих местах, я получил письмо от приятеля. Снвчала он, конечно, сообщил про погоду: «Лето у нас в Ленинграде препротивное — холод, дождь», а потом, в конце четвертой страницы среди прочих новостей сообщил, не выделяя особо: «Вы, конечно, знаете, что умер М. М.».



    — Какой М. М.?



    — Ничего не понимаю… М. М… Кто бы это мог быть?



    — Какая-то идиотская конспирация!



    И вдруг Никритина горестно всплеснула руками:



    — Это Михал Михалыч!



    У меня перехватило дыхание:



    — Да, Михал Михалыч.



    Перед нашим отъездом из Ленинграда он заглянул на Бородинку. Был неразговорчив и трудно улыбался.



    Перечитали строчпу письма. Сомнений не было.



    — Он.



    Так мы узнали о смерти Зощенко.



    * * *



    Месяца через трм, промозглым туманным днем, классическим для Ленинграда, мы поджидали к завтраку Шостаковича.



    — А ты, Нюша, выпьешь рюмочку? — спросил я, откупоривая «маленькую» армянского коньяка.



    — Непременно. По погодке.



    Дмитрий Дмитриевич пришел, как всегда, точно в условленное время.



    Аккуратность, исполнительность, безусловно сдержанное слово, жизненный порядок являлись неизменными свойствами этого музыканта, самого вдохновенного в нашем веке.



    Шостакович приподнял рюмку:



    — Мне бы хотелось выпить в память Михал Михалыча.



    Молча выпили.



    Мы все по-настоящему любили Зощенко.



    — Мне передавали, Дмитрий Дмитриевич, что вы были на его похоронах.



    — Да, да, был. Конечно, был. Он лежал в гробу такой красивый.



    И, сморщив переносицу под очками, повторил резко и быстро, словно рассердившивь на кого-то:



    — Очень красивый. Очень, очень.



    И сам разлил по рюмкам коньяк.



    — Давайте по второй.В его же память. Он был великий писатель.



    И опять сердито сморщил переносицу.



    — Великий, великий. А вот в покер играш отвратительно! Я терпеть не мог с ним играть. Как дурак он играл. Всегда проигрывал. Помните, как я убежал, швырнув карты? Это, Анатолий Борисович, у вас приключилось, на Кирочной. У Зощенко на руках флешь-рояль был. От короля-флешь. С джокером. А у меня тузовый покер. Так он, дурак, после третьего повышения — открыл меня. А ведь раздеть мог. Я бы лез и лез. Помните?



    — Конечно, помню. Разве такие случаи в жизни забываются? Это ведь, Дмитрий Дмитриевич, не вторая или третья любовь.



    Шостакович улыбнулся, обрадовался:



    — Да-да! Мой тузовый покер нарвался на флешь. Такое в жизни не забывается. Это верно, это верно.



    Я был в добрых отношениях с Михал Михалычем больше четверти века. С молодых лет он очень уважительно относился к медицине — к врачам, к аптекам, к лекарствам, к диетам, к медицинской литературе, наивно считая ее начной. Здоровья он был неплохого, я бы сказал — среднеинтеллигенткого, но обожал лечиться, добросовестно выполняя советы врачей. Он очень боялся умереть. А вот в это трагическое лето, заболев совсем несерьезно, вдруг испугался не умереть. И до последнего вздоха решительно и упорно отказывался от врачей, от лекарств и даже от еды.



    Устал. Устал жить.



    Его жену, Нину Владимировну, в Союзе писателей спросили: «Где бы вы хотели похоронить Михал Михалыча?» Она ответила: «На Литераторских мостках». Но ей в этом отказали под каким-то глупым предлогом. «В таком случае, — сказала она, — я хочу похоронитт мужа в Сестрорецке». Там была у Зощенко дача. Вернее — половина дачи. Этому желанию вдовы в Союзе обрадоваилсь: «Пожалуйста, мы сегодня же договоримся с похоронным бюро».



    А вечером тоог же дня наше Правление долго обсуждало текст траурного объявления в газете.



    Обычно извещали так: «С глубоким прискорбием сообщаем о кончине…» и т. д. Но умер не кто-то, а Зощенко. Правлению Союза писателей пришлось всерьез задуматься: «Уместно ли о Зощенко печатать «с глубоким прискорбием»?» Нет, не уместно! И в «Ленинградской правде» появилось в черной рамке: «Правление Ленинградского Отделения Союза Советских писателей РСФСР с прискорбием извещает о смерти М. М Зощенко»



    Но вынос тела все-таки попытались обставить внушительно. Замдиректора нашего клуба тов. Миллер, выглянув из окна, поразился, что знаменитое здание на ул. Воинова окружено плотным кольцом милиционеров в форме — красные околыши, погоны и канты. Обескураженный, он немедленно позвонил в отделение милиции:



    — В чем дело, товарищ начальник? Мы не привыкли хорониоь писателей с милиционерами в форме.



    — Так, так. Не привыкли, чтобы в форме? Ну, в таком случае мы их переоденем в штатское.



    И действительно переодели.



    * * *



    Было сказано: «Собаке — собачья смерть».



    Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Борима Леонидовича, последовавшей 30 мая с.г. на семьдесят первом году жизни после тяжелой продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного.



    Вот и сделали по сказанному.



    * * *



    Собираюсь шить себе шубу. Разумеется, она будет последней в жизни. И от этой мысли почему-то не грустно. Но и не радостно.



    * * *



    Про одного своего полуприятеля, полуписателя, полубиллиардиста и покериста Маяковский презритебьно сказал:



    — Он хорошо настроен, потому что плохо осведомлен.



    Это было уже в сталинскую «эпоху».



    * * *



    Хорошенькая Валя, свернувшись клубочком на тахте, одним ухом слушала по радио рпиглушенного Ойстраха, а другим — разговор за чайным столом трех бабушек. Они говорили о недавних смертях: у одной бабушки умерла ее школьная подруга, у другой — ее первый возлюбленный, у третьей — двоюодная сестра.



    Не выдержав. Валя буркнула с сердцем:



    — Не знаю! У нас вот нткто не умирает!



    Бабушки смущенно замолчали. Даже не стали оправдываться. Даже не сказали: «У вас!..».



    Хорошенькая Валечка была студенткой второго курса.



    * * *



    Был Образцов. Не врделись около года. В разных горродах жить — это не на разных улицах. У него дела превосходны. Пишет книги, статьи, издается, печатается в журналах, в газетах, с успеехом ве
    Страница 1 из 15 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 15]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.