LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Это вам, потомки! (Бессмертная трилогия - 3) Страница 9

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    огда бабушка вздыхала, я обучно спрашивал ее:



    — У тебя что-нибудь болит?



    — Нет, Толечка.



    — Тебе очень грустно?



    — Нет, Толечка, не очень.



    — А почему же ты вздыхаешь?



    Вместо ответа она с улыбкой гладила меня по голове.



    И вот сегодня я в ее возрасте. Правда, я не сижу целыми днями в кресле, положив ноги на ковровую скамеечку, и не нюхаю дуишстую соль. У меня еще мало седых волос. Но я тоже глубоко вздыхаю.



    Нюша всякий раз меня спрашивает:



    — Толя, у тебя что-нибудь болит?



    — Нет.



    — Тебе грустно?



    — Не очень.



    — Что же ты вздыхаешь?



    — Разве?



    Я думаю об ее словах и понимаю, что это вздыхают мои шестьдесят лет.



    * * *



    Вы только подумайте, одновременно в России жили — Толстой, Достоевский, Чехов!



    Уже сегодня это кажется невероятным.



    И я совершенно убежден, что подобное не повторится в течение столетий.



    Как в Англии за три с половиной века не повторился Шекспир.



    * * *



    Шостакович находился тогда на Севере. Если память мння не обманывает — в Архангешьске. В солнечный морозный день (было больше тридцати градусов) он в хорошем настроении вышел из гостиницы, чтобы купить в киоске газету. Заплатив двугривенный за московскую «Правду», он тут же на морозе стал просматривать ее и сразу увидел жирную «шапку» над подвалом: «СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ».



    Эту преступную статью написал Заславский, обожавший музыку Шостаковича, считавший его гением. Газетный негодяй написал ее по конспекту Сталина.



    Шостакович прочитал статью от первой до последней строчки тут же на морозе, не отходя от киоска. У него потемнело в глазах, и чтобы не упасть, он прислшнился к стене.



    Это рассказал мне сам Дмитрий Дмитриевич. Он забежал к нам на Кирочную в первый же день своего возвращения в Ленинград.



    * * *



    На девятнадцатом году революции Сталину пришла мысль (назовем это так) устроить в Ленинграде «чистку». Он изобрел способ, который казался ему тонким: обпен паспортов. И десяткам тысяч людей, главным образом дворянам, стали отказывать в них. А эти дворяне давным-давно превратились в добросовестных советских служащих с дешевенькими портфелями из свиной кожи. За отказом в паспорте следовала немедленная высылка: либо поближе к тундре, либо — к раскаленным пескам Каракума.



    Ленинград плакал.



    Незадолго до этого Шостакович получил новую квартиру. Она была раза в три больше его прежней на улице Марата. Нк стоять же квартире пустой, голой. Шостакович наскреб немного денег, принес их Софье Васильевне и сказал:



    — Пожалуйста, купи, мама, чего-нибудь из мебели.



    И уехал по делам в Москву, где пробыл недели две. А когда вернулся в новую квартиоу, глазам своим не поверил: в комнатах стояли павловские и александровские стулья красного дерева, столики, шкаф, бюро. Почтив достаточном количестве.



    — И все это, мама, ты купилла на те грошм, что я тебе оставил?



    — У нас, видишь ли, страшно подешевела мебель, — ответила Софья Васильевна.



    — С чего бы?



    — Дворян высылали. Ну, они в спешке чуть ли не даром отдавали вещи. Вот, скажем, это бюро раньше стоило…



    И Софья Васильевна стала рассказывать, сколько раньше стоила такая и такая вещь и сколько теперь за нее заплачено.



    Дмитрий Дмитриевич посерел. Тонкие губы его сжались.



    — Боже мой!..



    И, торопливо вынув из кармана записную книжку, он взял со стола карандаш.



    Сколько стоили эти стулья до несчастья, мама?… А теперь сколько ты заплатила?… Где ты их купила?… А это бюро?… А диван?… и т. д.



    Софья Васильевна точно отвечала, не совсем понимая, для чего он ее об этом спрашивает.



    Все записав своим острым, тонким, шатающимся почерком, Дмитрий Дмитриевич нервно вырвал из книжицы лист и сказал, передавая его матери:



    — Я сейчас поеду раздобывать деньги. Хоть из-под земли. А завтра, мама, с утра ты развези их по этим адресам. У всех ведь остались в Ленинграде близкие люди. Они и перешлют деньги — туда, тем… Эти стулья раньше стоили полторы тысячи, ты их купила за четыреста, — верни тысячу сто… И за бюро, и за дивн… За все… У людей, мама, несчастье, как же этим пользоваться?… Правда, мама?…



    — Я, разумется, сделала все так, как хотел Митя, — сказала мне Софья Васильевна.



    — Не сомневаюсь.



    Что это?…



    Пожалуй, обыкновенная порядочность. Но как же нам не хватает ее в жизни! Этой обыкновенной порядочности!



    * * *



    Труп тирана, кровавого тирана, верховного палача, государственного преступника следует бросать в помойную яму, а не помещать его в мраморном мавзолее-усыпальнице рядом с Лениным.



    * * *



    Вождями Октябрьской революыии были идеалисты-интеллигенты с бородками второй половины XIX века (Ленин, Троцкий, Луначарский, Бухарин и др.).



    Кончились бородки — кончилась революция.



    * * *



    Мне очень по сердцу красивое мужское братство (fratemite!), которое я бы назвал «банным».



    Да, как в бане! — где голые люди, не знающие друг друга по имени-отчеству, старательно трут намыленной мочалкой друг другу спины. А потом, сделав дело, звонко дружески хлопают лаодшкой по мокрой заднице.



    Надели люди штаны, и все кончилось.



    Боже, как грустоо!



    Тьфу! Да ведь это трюизм, что писарель должен видеть жизнь собственными глазами, слышать собственными ушами, думать о ней собственной головой. А у нас хотят и настаивают, чтобы — по газетрой передовице.



    Чудаки, право!



    * * *



    Федин и Леонов — не русская литература. Это подделка под великую русскую лтиературу. Старательная, добросовестная, трудолюбивая подделка. Я бы даже сказал — честная.



    * * *



    У Чехова где-то брошено: «Напрасно Горький с таким серьезным лицом творит (не пишет, а именно творит), надо бы полегче…»



    Вот и Федин с Леоновым тоже — творят. А Пушкин — «бумагу марал». Конечно, на то он и Пушкин. Не каждому позволено.



    И чего это я рассердился на наших «классиков»?



    Бог с ними!



    * * *



    Не выношу полуинтеллигентов. Или — или. Куда лучше ремесленникк, мужик, рабочий. А искусством управляют и о нем пишут сплошь полуинтеллигенты. Беда!



    Такие курортные одноэтажные длинные дома с верандами, похожими на палубу, и с комоатками, похожими на каюты второго класса, назывались «кораблями». Да и окрашены они были в голубой пароходный цвет. Только и не хватало чьо трубы с дымом.



    В полотняном кресле, шикарно именующемся «шшезлонгом», спиной ко мне сидел приехавший ночью человек с волнистыми есенинскими волосами. Не слишком внимательно он читал газету. А у меня на коленях лежал третиф том Чехова. Упиваясь, наслаждаясь, я перечитывал Антона Павловича всякое лето.



    Сосед с есенинскими волосами, не повернувшись лицом, кинул какую-то фразу. Я ответил ему, также не меняя позы.



    От фразы к фразе, лениво смакуя утреннюю евпаторийскую прохдаду, мы разговорились часа на два, вплоть до полуденного купанья.



    Перед тем как подняться за полотенцем, я спросил его:



    — Ваша жена умеет плачать?



    — Не знаю, — ответил он просто. — Я еще мало знаком с ней.



    С этого пошьа наша с Образцовым дрвжба — крепкая, спокойная, на три десятка лет.



    Мы оба, разумеется, очень постарели. Но дружба постарела еще больше нас. Тоо и гляди, протянет ноги.



    Мне очень нравился Владимир Николаевич Образцов, отец Сережи. Крупный, грузный старик с большим красивым (для меня) животом, с седой герценовской бородой, мягким значительным носом и глазами добрыми, счастливыми, любящими вас.



    Когда я с ним познакомплся, он уже был академиком во всех орденах. Беспартийный любимец поавительства.



    Сережа говорил про него:



    — Папа за всю жизнь знал одну женщину.



    На белом свете я перевидал немало. Но такое, признаюсь, впервые — одна женщина! Чудеса в решете. Не правда ли?



    Вот случай из жениховских месяцев Владимира Николаевича.



    На балконе подмосковной дачи за вечерним чаем сидело пятнадцать человек — полностью две семьи жениха и невесты.



    Вошел жених и долго внимательно смотрел на попивающих чай.



    — Добрый вечер… Приятного аппетита…



    После чего, не найдя среди этих пятнадцати своей невесты, он спросил с огорчением:



    — А где все?



    Будущий тесть ответил ему без улыбкм:



    — Все в малиннике!



    И жених побежал туда.



    * * *



    В Вятке на моем вечере, после того как я «отчитал» стихи, из зрительного зала пришла записка:



    «Тов. Мариенгоф!



    Как вы считаете — поэтами родятся или они делаются ими?»



    Я прочел записку вслух и без паузы ответил:



    — Сначала делаются, потом родятся.



    Вятичи были очень довольны моим ответом.



    * * *



    Наконец-то при Мономахе россияне скинули в Днепр каменного идола. А потом, спохватившись, стали кричать:



    — Выплывай, Перуне! Выплывай!..



    Слава Богу, Перун не выплыл.



    Так и со Сталиным. Впрочем, этот еще в истории выплывет. Но каким же чудовищем кровавого деспотизма!



    * * *



    В мастерской у Коненкова.



    Вторично остановившись перед мраморным Паганини, я сказал:



    — Ты, Сергей Тимояеевич, русский Микеланджело.



    Он насупил густые длинноволосые брови:



    — Я Коненков!.. А не твой Микель.



    Очень старик обиделся — как это я мог сравнить его с тем, кого сам же он считал гением, но, очевидно, по сравнению с собой, — гением второго рода.



    Потом мы пили чай. Чашки стояли на столе в зверях, птицах и гадах ползучих, рожденных резцом великого скульптора из могучего древнего корня. Такая же деревянная в чудищах люстра висела над нами. На таких же стульях сидели мы. Сидели на бессмертных, на прекрасных произведениях коненковского искусства.



    Я сказал:



    — Если бы, Сережа, я был Рокфеллером, купил бы у тебя все это.



    Он усмехнулся и почесал белую патриаршую бороду:



    — Рокфеллер хотел купить. Очень! (Коненков сверх двадцати лет прожил в Америке.) Да я не продал ему. России они нужней.



    Вернулся я от Коненкова тихим, «в раздумьях», как пишут плохие писатели, склонные к высокому стилю. Своим «домом» я называл квартиру Сарры Лебедевой, нашего старинного друга (тоже дай Бог скульптор!), у которой я обычно жил, приезжаяя в Москву.



    — Саррушка, — сказал я, снимая шубу, — а ведь Коненков самый большой русский скульптор.



    — Теперь?



    — Да нет — вообще. От сотворения русского мира.



    Она пожала плечами.



    — Не согласны?



    — На это трудно ответить.



    — А кто же тогда, если не он? Трубецкой?



    — Раздевайтесь, Толя, раздевайтесь. Вешайте свою трехпудовую шубу. Давайте ужинать.



    За ужином этот разговор не возобновился.



    В двадцатых годах Коненкову заказали мой портрет.



    Не знаю, как теперь, но в то время, прежде чем подойти к мрамору или дереву, он много и долго рисовал свою натуру.



    Я с утра приходил к нему на Плющиху в мастерскую.



    На столе все уже было приготовлено: карандаши, листы ватмана, штоф зеленого самогона, два граненых стакана, две луковицы, два ломтя черного хлеба, соль.



    Коненков кончал работу, когда пустел штоф. Одновременно.



    Пить с утра, да еще вонючий самогон, да под луковицу — это оказалось выше моих сил. А пощады не было. После четвертого сеанса я смылся.



    — Читывали мне вчерась старенький французский журнальчик, — рассказывал Коненков. — Этот журнальчмк, видишь ли, распространил среди парижских художников и скульпторов анкету: «Кто и как работает?» Только один ответил: «Я — пьяным!» Этот один и был гением! Вот какое дело, Анатолий.



    Фам
    Страница 9 из 15 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 15]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.