LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Отравленный пояс Страница 14

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    к жали мы руки друг другу, как смеялись! Миссис Челленджер от восторга всех нас перецеловала и бросилась, наконец, в медвежьи объятия своего супруга.



    — Да ведь не могли же они спать! — кричал лорд Джон. — Черт побери, Челленджер, не станете же вы меня убеждать, что все эти людп со стеклянными, закатившимися глазами и окоченелыми телами, с мерзкой гримасою смерти на лице, просто-напросто спали?



    — Это могло быть только тем состоянием, которое называют столбняком или каталепсией, — сказал Челленджер. — В прежние времена такие случаи подчас наблюдались и всегда принимались за смерть. При столбняке паюает температура тела, дыхание обрывается, сердечная деятельность становится совсрм незаметной; это — смерть, с тою только разницей, что спустя некоторое время припадок проходит. Даже самый обширный ум, — при этом он закрыл глаза и принужденно усмехнулся, — едва ли мог предвидеть столь поголовную эпидемию каталепсии.



    — Вы можете называть это состояние столбняком, — заметил Саммерли, — но это только термин, и мы так же мало знаем об этом заболеванип, как и об яде, вызвавшем его. Мы можем сказать полтжительно только одно: что отравленный эфир явился причиною временной смерти.



    Остин сидел съежившись на подножке автомобиля. Раньше я слышал его кашель. Некоторое время он молча держался за голову, затем начал что-то бормотать про себя, пристально разглядывая кузов.



    — Проклятый дурень! — ворчал он. — Нужно было соваться ему!



    — Что случилось, Остин?



    — Кто-то возился с автомобилем. Масленки открыты. Должно быть, это сын садовника.



    Лорд Джон имел виноватый вид.



    — Не знаю, что со мною сделалось, — сказал Остин и встал пошатываясь. — Кажется, мне стало дурно, когда я смазывал автомобиль; помню еще, как свалился на подножку; но я готов поклясться, что масленки у меня были закрыты.



    Изумленному Остину был сделан вкратце доклад о происшествиях последних суток. Тайна открытых масленок тоже была ему объяснена. Он слушал нас недоверчиво, когда мы рассказывали ему, как его автомобплем управлял любитель, и очень интересовался всем, что мы ему говорили о нашей экскурсии в мертвый город. Помню еще его замечания в конце нашего доклада.



    — И в Английском банке вы были, сэр?



    — Да, Остин.



    — Сколько там миллионов, и все люди спали!



    — Да.



    — А меня там не было, — простонал он и разочарованно принялся опять за мытье кузова.



    Вдруг мы услышали шум колес на дороге. Старые дрожки остановились, действительно, перед крыльцом Челленджера. Я видел, кае выходил из них молодой седок. Спустя мгновение горничная, оторопелая и растрепанная, как будто ее только что разбудили от глубокого сна, принесла на подносе визитную карточку. Челленджер в ярости засопел, и, казалось, каждый черный волос его стал дыбом.



    — Журналист! — прохрипел он. Потом оказал с презрительной усмешкою:— Впрочем, это естественно. Весь свет торопится узнать, какого я мнения об этом происшествии.



    — Едва ли этим вызван его визит, — сказал Саммерли. — Ведь он уже поднимался на этот холм, когда разразилась катастрофа.



    Я прочитал карточку: «Джейас Бакстер, лондонский корреспондент „Нью-Йорк Монитор“.



    — Вы его примете? — спросил я.



    — Конечно, не приму.



    — О Джордж, тебе бы следовало быть приветливее и внимательнее к людям. Неужели ты не почерпнул никакого урока из того, что над нами стряслось?



    Он успокоил жену и потряс своей упрямой, могучей головою.



    — Ядовитое отродье! Не так ли, Мелоун? Худшие паразиты современной цивилизации, добровольное орудие в руках шарлатанов и помеха для всякого, кто уважает самого себя. Обмолвились ли они хоть одним добрым словом по моему адресу?



    — А когда вы-то о них хорошо говорили? — возразил я. — Пойдемте, пойдемте, сэр! Человек совершил большой путь, чтобы переговорить с вами. Не захотите же вы быть невежливым с ним?



    — Ну, ладно, — проворчал он. — Пойдем вместе, вы будете говорить вместо меня. Но я заранее заявляю протест против подобного насильственного вторжения в мою частную жизнь.



    Рыча и бранясь, он поплелся за мною, как сердитая цепная собака. Расторопный молодой американец достал свою записную книжку и сейчас же приступил к делу.



    — Я побеспокоил вас, господин профессор, — сказал он, — потому что мои американские соотечественники охотно узнали бы подробности насчет опасности, которая, по вашему мнению, угрожает всему миру.



    — Не знаю я никакой опасности, которая теперь угрожает миру, — проворчал Челленджер.



    Журналист взглянул на него с кротким изумлением.



    — Я говорю, профессор, о том, что мир может попасть в зону ядовитого эфира.



    — Теперь я этого не опасаюсь, — ответил Челленджер.



    Удивление журналиста возросло.



    — Вы ведь профессор Челленджер? — спросил он.



    — Да, так меня зовут.



    — В таком случае я не понимаю, как можете вы отрицать этц опасность. Я ссылаюсь н аваше собственное письмо, которое напечатано сегодня утром в лондонском «Таймсе» за вашей подписью.



    Тут уже Челленджеру прилось удивиться.



    — Сегодня утром? Сегодня утром, насколько мне известно, «Таймс» не вышел



    — Помилуйте, господин профессор! — сказал американец с мягким упреком. — Вы ведь согласитесь, что «Таймс» ежедневный орган? — Он достал из кармана газету. — Вот письмо, о котором я говорю.



    Челленджер улыбнулся и потер себе руки.



    — Я начинаю понимать, — сказал он. — Вы, стало быть, читали это письмо сегодня утром?



    — Да, сэр.



    — И сейчас же отправились сюдаа интервьюировать меня?



    — Совершенно верно.



    — Не наблюдали ли вы по пути сюда чего-либо необычайного?



    — Говоря по правде, население показалось мне более оживленным и общительным, чем когда-либо раньше. Носильщик принялся рассказывать мне одну забавную историю. В ваших краях этого со мною еще не случалось.



    — Больше ничего?



    — Нет, сэр, больше ничего.



    — Ну, ладно! Когда отбыли вы с вокзала Виктории?



    Американец улыбнулся.



    — Я приехал вас интервьюировать, господин профессор, а вы, кажется, собираетесь подвергнуть допросу меня?



    — Да, меня, знаете ли, кое-что интересует. Помните вы еще, в каком это было часу?



    — Конечно. Это было в половине первого.



    — Когда вы приехали сюда?



    — В четверть третьего.



    — Вы сели в дрожки?



    — Да.



    — Как вы полагаете, сколько миль отсюда до вокзала?



    — Я думаю — мили дые.



    — А сколько времени отнял у вас этот путь?



    — Эта кляча везла мня, должно быть, полчаса.



    — Следовательно, теперь три часа дня?



    — Приблизителььно.



    — Поглядите-ка на свои часы!



    Американец послушалвя и озадаченно вытаращил на нас глаза.



    — Что вы на это скажете? — воскликнул он. — Часы ушли вперед. Лошадь, невидимому, побила все рекорды. Солнце опустилось уже довольно низко, как я вижу. Что-то тут не ладно, но я не знаю что.



    — Не припоминается ли вам нечто необычайное, слусившееся с вами по дороге сюда?



    — Помню только, что по дороге нашла на меня какая-то сонливость. Теперь вспоминаю также, что хотел сказать что-то кучеру, но не мог его заставить понять меня. Думаю, что в этом виноват был зной. На минуту я почувствовал сильное головокружение. Это все.



    — То же было и со всем человечеством, — сказал Челленджер, обращаясь ко мне. — Все чувствовали минутное головокружение, но никто еще не догадывается о том, что с ним произошло. Каждый будет продолжать прерванную работу, как Остин взялся снова за свой резиновый шланг и как игроки в гольф вернулись к своей игре. Ваш редактор, Мелоун, опять примется за выпуск своей газеты и очень будет удивлен, что недостает дневного выпуска. Да, юноша, — обратился он в неожиданном приливе хорошего настроения к американскому репортеру, — вам, пожалуй, небезынтересно будет узнать, что мир в целости и невредимости прошел через ядовитую зону, которая, подобно гольфстриму, пронизывает эфирный океан. Вам полезно будет также освоиться с тою мыслью, что у нас сегодня не пятница, двадцать седьмого августа, а субобта, двадцать восьмого, и что вы ровно двадцать восемь часов провели в бессознательном состоянии, сидя в дрожках на Ротерфилдском холме.





    «И как раз на этом, — как сказал бы мой американский коллега, — я хочу закончить свой рассказ. Как читатель несомненно заметит, он представляет собою всего лишь более подробное и обстоятельное повторение отчета, который единогласно признается величайшей газетной сенсацией всех времен и разошелся не меньше чем в трех с половиною миллионах экземпляров. В моей комнате красуется в рамке на стеене следующий великолепный заголовок:




    МИР ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЧАС ОВ В ЛЕТАРГИИ




    НЕБЫВАЛОЕ СОБЫТИЕ




    ЧЕЛЛЕНДЖЕР ОКАЗАЛСЯ ПРАВ




    НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ ИЗБЕЖАЛ ОПАСНОСТИ




    ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ ДОКЛАД




    КИСЛОРОДНАЯ КОМНАТА




    СТРАШНАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ПОЕЗДКА




    МЕРТВЫЙ ЛОНДОН




    ДЕНЬ, ВЫПАВШИЙ ИЗ КАЛЕНДАРЯ




    ПОЖАРЫ И ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЖЕРТВЫ




    ВОЗМОЖНО ЛИ ПОВТОРЕНИЕ?





    За этим роскошным заголовком следует доклад на девяти с половиною столбцах, представляющий собшю единственное и последнее описание катастрофы, постигшей планету, насколько мог ее охватить один наблюдатель в течение одного бесконечного дня. Саммерли и Челленджер описали этот процесс в чисто научном журнале, между тем как мне на долю выпало составление популярного очерка. Могу теперь сказать: «Ныне отпущаеши!» Чего же ждать еще жуоналисту после таких лавров?



    Но я не хотел бы закончить свое повествование сенсаионными заголовками и бахвальством. Позвольте мне лучше привести звучные фразы, которыми наша самая большая газета заключила свою великолепную передовую статью на эту тему — статью, которую следует запомнить каждому мыслящему человекк:




    «Общеизвестною истиной, — говорит „Таймс“, — является полная беспомощность человека перед лицом бескрнечных скрытых сил природы, окружающих его. Пророки древности и философы нашего времени обращались к нам часто с этим напоминанием и предостережением. Но истина эта, подобно всес часто повторяемым аксиомам, с течением времени утратила свою свежесть и принудительную власть. Понадобился урок, действительный опыт, чтобы снова привести нам ее на память. Из этого несомненно спасительного, но страгного испытания мы вышли с душою, еще не оправившейся от внезапного удара, но просыетленной сознанием ограниченности и недостаточности наших сил. Мир заплатил страшной ценою за этот урок. Мы еще не знаем всех размеров бедствия, но одно уже полное уничтожение огнем Нью-Йорка, Орлеана и Брайтона принадлежит к ужаснейшим трагедиям человеческого рода. Только по получении полных сведений о железнодорожных и морских катастрофах можно будет обозреть все последствия этого события. Впрочем, есть доказательства, что в большинстве случаев машинисты успевали останавливать поезда и судовые машины, прежде чем сами впадали в каталепсию. Не убыль в человеческих жизнях и материальных ценностях, как бы ни была она значительна сама по себе, должна прежде всего занимать теперь наши умы. В потоке времен это все позабудется. Но навеки должно запечатлеться в наших сердцах сознание неограниченных возможностей во вселенной, разрушившее наше невежественне самодовольство и открывшее нам глаза на наше материальное существование, как на бесконечную узкую тропу, с обеих сторон ограниченную глубокими провалами. Зрелость и торжество человеческой мысли — эта черта нового нашего душевного состояния — пусть послужит основным устоем, на котором более серьезное поколение воздвигнет достойный храм природе!» Страница 14 из 14 Следующая страница



    [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 14]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.