LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Том 5. Книга для родителей Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Антон Семенович Макаренко Педагогические сочинения в восьми томах Том 5. Книга для родителей

    Книга для родителей




    «Книга для родителей» написана мною в сотрудничестве с моей женою




    Галиной Стахиевной Макаренко.




    А. Макаренко





    Глава первая



    Может быть, книга эта — дерзость?



    Воспитывая детей, нынешние родители воспитывают будущую историю нашей страны, и значит, и историю мира. Могу ли я на свои плечи поднять величественную тяжесть такой необъятной темы? Имею ли я право, посмею ли я разрешить или развязать хотя бы главные ее вопросы?



    К счастью, такая дерзость от меня не требуется. Наша революция имеет свои великие книги, но еще больше у нее великих дел. Книги и дела революции — это уже созданная педагогика нового человека. В каждой мысли, в каждом движении, в каждом дыхании нашей жизни звучит слава нового гражданина мира. Разве можно не услышать этого звучания, разве можно не знать, как мы должны воспитывать наших детей?



    Но и в нашей жищни есть будни, и в будни родятся сложные наборы мелочей. В мелочах жизни теряется иногда человек. Наши родители, бывает, в этих мелочах ищут истину, забывая, что у них под руками великая философия революции.



    Помочь родителям оглянуться, задуматься, открыть глаза — скромная задача этой книги.



    Наша молодежь — это с ни с чем не сравнимое мировое явление, величия и значительности которого мы, пожалуй, и постигнуоь не способны. Кто ее родил, кто научил, воспитал, поставил к делу революции? Откуда взялись эти десятки миллионов мастеров, инженеров, летчиков, комбайнеров, командиров, ученых? Неужели это мы, старики, создали эту молодежь? Но когда же? Почему мы этого не заметили? Не мы ли сами ругали наши школы и вузы, походя ругали, скучай, привычно ;не мы ли считали наши наркомпросы достойными только ворчания? И семья как будто трещала по всем суставам, и любовь как будто не зефиром дышала у нас, а больше сквозняком прохватывала. И ведь некогда было: строились, боролись, снова строились, да и сейчас строимся, с лесов не слезаем.



    А смотрите: в непривычно сказочных просторах краматорских цехов, на бесконечных площадях сталинградского тракторного, в сталинских, макеевских, горловских шахтах, и в первый, и во второй, и в третий день творения, на самолетах, на танках, в подводных лодках, в лабораториях, наад микроскопами, над пустынями Арктики, у всех возможных штурвалов, кранов, у входов и выходов — везде десятки миллионов новых, молодых и страшно интересных людей.



    Они скромны. Они нерещко мало изысканные в беседе, у них иногда топорное остроумие, они не способны понять прелесть Пастернака — это верно.



    Но они хозяева жизни, они спокойны и уверены, они, не оглядываясь, без истерики и позы, без бахвальства и без нытья, в темпах, сочершенно непредвиденных, — они делают наше дело. А пркажите им какое-нибудь такое видение, о которых и мы уже начинаем забывать, ну вот, например: «Машиностроительный завод Н. А. Пастухова и С-я», — и вы увидите, какое тонкое остроумие будет обнаружено ими в каждом их движении!



    На фоне этого исторического чуда такими дикими кажутся семейные «катастрофы», в кшторых гибнут отцовские чувства и счастьр матерей, в которых ломаются и взрываются характеры будущих людей СССР.



    Никаких детских катастроф, никаких неудач, никаких процентов брака, даже выраженных сотыми едрницы, у нас быть не должно! И все-таки в некоторых семьях бывает неблагполучно. Редко это катастрофа, иногда это открытый конфликт, еще чаще это конфликт тайоый: родители не только не видят его, но не видят и никаких предвестников.



    Я получил письмо, написанное матерью:




    «Мы имеем одного лишь сына, но лучше бы его не было… Это такое страшное, непередаваемое горе, сделавшее нас раньше времени стариками. Не только тяжело, а и дико смотреть на молодого человека, падающего все глубже и глубже, в то время когда он мог бы быть в числе лучших людей. Ведь сейчас молодость — это счастье, радость!




    Он каждый день убивает нас, убивает настойчиво и упорно всем своим поведением, каждым своим поступком».



    Вид у отца малопривлекательный: лицо широкое, небритое, однощекое. Отец этот неряшлив: на рукаве какие-то перья, куриные, что ли, одно перо прицепилось к его пальцу, палец жестикулирует над моей чернильницей, и перо с ним.



    — Я работник… понимаете, я работаю… вот… и я его учу… Вы спросите его, что он скажет? Ну, что ты скажешь: я тебя учил или нет?



    На стуле у стены мальчик лет тринаадцати, красивый, черноглазый, серьезный. Он, не отрываясь, смотрит на отца прямо ему в глаза. В лице мальчика я не могуу прочитать никаких чувств, никаких выражений, кроме спокойно-пристального, холодного внимания.



    Отец размахивает кулаком, наливая кровью перекошенное лицо.



    — Единственный, а? Ограбил, оставил вот… в чем стою!



    Кулак его метнулся к стене. Мальчик морргнул глазами и снова холодно-серьезно рассматривал отца.



    Отец устало опускается на стул, барабанит пальцами, оглядывается; все это в полном замешательстве. Быстро и мелко дрожит у него верхний мускул щеки и ломается в старом шраме.



    Он опускает большую голову и разводит руками:



    — Возьмите куда-нибудь… что ж… Не вышло. Возьмите…



    Он произносит это подавленным, просительным голосом, но вдруг снова возбуждается, снова подымает кулак.



    — Ну, как это можно, как? Я партизан. Меняя вот… сабля шкуровская… голову мою… разрубила! Для них, для тебя!



    Он поворачивается к сыну и опускает руки в карманы. И говорит с тем глубочайшим пафосом муки, который бывает только в последнем слове человеческом:



    — Миша! Как же это можно? Единственный сын!



    Мишины глаза по-прежнему холодны, но губы вдруг тронулись с места, какая-то мгновенная мысль пробежала по ним и скрулась, — ничего нельзя разобрать.



    Я вижу: это враги, враги надолго, — может быть, на всю жизнь. На каких-то пустяках сшпблись эти характеры, в каких-то темных углах души разыгрались инстинкты, расходились темпераменты. Нечаянный взрыв — обычный финал неосторожного обращения с характером — этот отец, конечно, взял палку. А сын поднял против отца свободную, гордую голову — недаром ведь отец рубился со шкуровцам! Так было вначале. Сейчас он извивается в беспамятстве, а сын?



    — Я гляжу на Мишу сурово и тихо говорю:



    — Поедешь в коммуну Дзержинского! Сегодня!



    Мальчик выпрямился на стуле. В его глазах заиграли целые костры радости, осветили всю комнату, и в комнате стало светлее. Миша ничего не сказал, но откинулся на спинку стула и направил родившуюся улыбку прямо на шкуровский шрам, на замученные очи батька. И только теперь я прочитал в его улыбке неприкрытую, решительную ненависть.



    Отец печально опустил голову.



    Миша ушел с инспектором, а отец спросил у меня, как у оракула:



    — Почему я потерял сына?



    Я не ответил. Тогла отец еще спросил:



    — Там ему хорошо будет?



    Книги, книги, книги до поттлка. Дорогие имена на великолепных корешках. Огромный письменый стол. На столе тоже книги, монументальный саркофаг чернильницы, сфинксы, медведи, подсвечники.



    В этом кабинете жизнь кипит, книги не только стоят на полках, а и шелестят в руках, газеты не только валяются медду диванными подушками, а и распластываются перед глазами: здесь события обсуждаются, живут — в интонациях, украшенных тонким знанием. А между событиями, растворенные в табачном дыме, ходят по кабинету лысины и прически, бритые подбородки, американские усики и янтарные мундштуки, и в рамках роговых оправ смотрят глаза, увлажненные росой остроумия.



    В просторной столовой чай подается не богатый, не старомодный самоварный чай, не ради насыщения, а чай утонченный, почти симводический, украшенный фарфором, кружевными салфетками и строгим орнаментом аскетического печенья. Чуточву томная, немножко наивная, изысканно-рыженькая хозяйка балованными маникюрными пальчиками дирижирует чаем. К чаю прилетают веселым роем имена артистов и балерин, игриво-проказливые нояеллы, легкокрылые жизнерадостные эпизодики. Ну, а если к чаю подадут закуску и улыбающийся хозяин два-три тура сделает с графинчиком, тогда после чая снова переходят в кабинет, снова зауурят, придавят на диване газетные листы, подомнут боками подушечки и, откидывая головы, захохочут над последним анекдотом.



    Разве это плохо? Кто его знает, но среди этих людей всегда вертится и заглядывает в глаза двенадцатилетний Володя, мальчик худенький и бледный, но энергичный. Когда очередной анекдот почему-либо запаздывает выходом, папа подает Володю, подает в самой миниатюрной порции. В театральной технике это называется «антракт».



    Папа привлекает Володю к своим коленям, щекочет в Володином затылке и говорит:



    — Володька, ты почему не спишь?



    Володя отвечает:



    — А ты почему не спишь?



    Гости в восторге. Володя опускает глаза на папино колено и улыбается смущенно — гостям так больше нравится.



    Папа потрепывает Володю по какому-либо подходящему месту и спрашивает:



    — Ты уже прочитал «Гамлета»?



    Володя кивает головой.



    — Понравилось?



    Володя и в этот момент не теряется, но смущение сейчас не у места:



    — А, не очень понравилось! Если он влюблен в… эту… в Офелию, так почему они не женятся? Онм волынят, а ты читай!



    Новый взрыв хохота у гостей. Из угла дивана какой-нибудь уютный бас прибавляет необходимую порцию перца:



    — Он, подлец, алиментов платить не хочет!



    Теперь и Володя хохочет, смеется и папа, но очередной анекдот уже вышел на сцену:



    — А вы знаете, что сказал один поп, когюа ему предложили платить алименты?



    «Антракт окончен». Володя вообще редко подается в таком программном порядке — папа понимает, что Володя приятен только в малых дозах. Володе такая дозировка не нравится. Он вертится в толпе, переходит от гостя к гостю, назойливо прислоняется даже к незнакомым людям и напряженно ловит момент, когда можно спартизанить: и себя показать, и гостей развеселить, и родителей возвеличить.



    За чаем Володя вдруг вплетает в новеллу свой звонкий голос:



    — Это его любовница, правда?



    Мать воздевает руки и восклицает:



    — Вы слышите, что он говорит? Володя, что ты говоришь?!



    Но на лице у мамы вместе с некоторой нарочитой оторопелостью написаны и нечаянные восхищение и гордость: эту мальчишескую развязность она принимает за проявление таланта. В общем списке изящных пустяков талант Володи тоже уместен: японские чашки, ножики для лимона, салфеточки и …сын замечательный.



    В мелком и глупом тщеславии родители не способны присмотреться к физиономии сына и прочитать на ней первые буквы будущих своих семейных неприятностей. У Володи очень сложное выражение глаз. Он старается сделать их невинными, детскими глазами — это по спеуиальному заказу, для родителей, но в этих же глазах поблескивают искорки наглости и привычной фальши — это для себя.



    Какой из него может выйти гражданин?



    Дорогие родители!



    Вы иногда забываете о том, что в вашей семье растет человек, что этот человек на вашей ответственности.



    Пусть вас не утешает, что это не больше, как моральная ответственность.

    Может настать момент, вы опустите голову и будете разводить руками в недоумении и булете лепетать, может быть, для усыпления все той же моральной ответственности:



    — Володя был такой замечательный мальчик! Просто все восторгались.



    Неужели вы так никогда и не поймете, кто виноват?



    Впрочем, катастрофы может и не быть.



    Наступает момент, когда родители ощущают первое, тихонькое огорчение. Потом второ. А потом они заметят среди уютных ветвей семейного
    Страница 1 из 68 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 68]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.