LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Антон Семенович Макаренко Педагогические сочинения в восьми томах Том 6. Флаги на башнях Флаги на башнях Страница 49

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    азбежавшись на коньках, поравнялся с парочкой. Они не заметили его приближения, и Игорь услышал:



    — Ты его боишься, Ванда?



    — Зырянского? А кто же его не боится?



    Ванда имела основания бояться Зырянского. Через несколько дней Игорь катался вместе с Зырянским, и Зырянский сказал:



    — не могу я больше на это смотреть!



    Он издали увидел парочку и побежал к ней. Игорь не отстал. Ванда круто повернула и улетела от своего друга, оставив его одного разговаривать с Зырянским. Воробьев, на что уже человек серьезный,и от смутился, очутившись перед гневными глазами Алеши:



    — Петро! Я тебе говорю: брось!



    — Да в чем дело? — растерянно сказал шофер и опустил глаза.



    — Брось, говорю! Нечего девочке голову мороыить! Если еще раз увижу вдвоем, вытащу на общее собрание.



    Воробьев пожал плачами, быстро глянул ан Алешу, снова опустил глаза:



    — Я не колонист…



    — Я тебе покажу, кто ты такой. Если ты работаешь в колонии, ты не имеешь права мешать нашей работе. Я тебе серьезно говорю.



    — Я ничего такого не делаю…



    — Мы разберем, ты не сомневайся! Ты влюблен в нее?



    — Да откуда вы взяли, что я влюблен?



    — А ра зне влюблен, так какое ты имеешь право приставать к ней?



    Петр Воробьев повозил правым коньком по льду и спросил с некоторой иронией:



    — Ну хорошо… а если того… допустим, влюблен? зчрянский даже присеь от негодования:



    — Ага! Допустим, влюблен! Мы тебя как захватим с твоей любовью, в зеркало себя не узнаешь!



    Петр Воробьев комично повел удивленным пальцем справа налево и опять направо:



    — Значит: влюблен — нельзя, не влюблен — тоже нельзя! А как же?



    Зырянский опешил на самое короткоп мгновение: надо было указать Воробьеву точное место, все равно, какие чвства и в каких размерах помещаются в его шоферской душе.



    — Не подходи! Близко не подходи! Ванда — не твое дело!



    Петр Воробьев задумался:



    — Не подходить?



    — Не подходи…



    — А к кому можно подходить?



    — Можешь… ко мне подходить.



    Трудно угадать, как отнесся Петр Воробьев к проекту такой замены Ванды Алексеем Зырянским. Во всяком случае, он еще подумал и сказал:



    — Странно у вас как-то… товарищи!



    И все-таки, сколько ни смотрели потом пацаны, а не видели Ванды рядом с шофером: ни в клубе, ни в кабинке, ни на катке. Беспокоило их только одно: почему Ванда ходит такая веселая, даже поет, даже в цехе поет. И Петр Воробьев как будто повеселел, разговорчивее сделался, может быть, даже румянее.

    3. Занимательная арифметика



    В апреле пришло много каменщиков и стали быстро строить новый завод. Не успели ребята опомниться, как уже под второй этаж начали подбираться леса на постройке. Здание строилось громадное, с разными поворотами, вокруг постройки моментально образовался целый город непривычно запутанных вещей: сараев, бараков, кладовок, бочек, складов, ям и всякого строительного мусора. Старшие колонисты приходили сюда по вечерам и молча наблюдали работу, а четвертая бригада не могла так спокойно наблюдать: тянуло на леса, на стены, на переходы, нужно было поговорить с каждым каменщиком и посмотреть, как он делает свое дело. Каменщики охотно разговаривали и показывали секреты своего искусства. Но чем выше росли леса, тем меньше становилось разговоров: все темы были в известной мере исчерпары ,зато на постройке образовалось так много интереснейших уголков! И теперь каменщики были недовольны:



    — И чего это вас тут носит нелегкая. Свалишься, и кончено!



    — Не свалюсь.



    — Свалишься и костей не соберешь.



    — Соберу…



    — Убьешься, плакать по тебе будут.



    — Никто плакать не будет.



    — Родные будут…



    — О! Родные!



    — Товарищи жалеть будут.



    — Товарищи не будут плакать, дядя, марш похоронный сыграют, а чего плакать?



    — Ну и народ же… Марш отсюда, пока я тебя лопатой не огрел!



    — Лопатой, это, дяденька, брось! А я и так уйду. Думаешь, очень интересно?



    Уходить нужно было не столько потому, что прогоняли, сколько по другим причинам: много дела и в других местах и нужно наведаться к диаграмме, не повесили ли новую боевую сводку?




    «Положение на фронте на 15 апреля




    Правый фланг — девочки, выполняя ежедневно программу на 170–180 процентов, с боем прошли линию 17 мая и ведут дальнейшее наступление на отступающего в беспорядке противника.




    Боевой штаб фронта постановил: отметить героическую борьбу правого фланга за новый завод и поставить на этом фланге красный революционный флаг.




    Центр продолжает нажимать на сиинх и сегодня вышел на линию 21 апреля, идя впереди сегодняшнего дня на шесть переходов.




    Только на левом флнге продолжается позорное затишье, столяры по-прежнему стоят на линии 15 марта, отставя от сегодняшнего дня на целый месяц.




    Несмотря на это, под напором центра, и в особенности правого фланга, противник перевел свои силы даже и на левом фланге на линию 20 апреля: общий план колонии идет с перевыполнением на четыре дня.




    Девчата впереди! Привет девчатам! Поздравляем пятую и одиннадцатую бригады!»



    У дисграммы толпа, трудно пробиться к стене, приходиться подскакивать или нырять под локтями. Ван закричал:



    — Столяры! Ужас!



    Бегунок поддержал в таком же стиле:



    — Убиться можно!



    Игорь Чернявин лучше бы не подходил — дпугие столяры ведь не подходят. Он подошел только потому, что состоял при боевом штабе в качестве редактора боевой сводки, и ему всегда интересно было прочитать свой собственный текст. Все-таки приходилось защищаться, хотя и старыми методами, давно уже опороченными:



    — Что вы понимаете, синьоры? Тоже — токари! Ты сделай чертежный стол!



    Ваня взялся руками за уши:



    — Кошмар, и все! Так и написано: «отставая от сегодняшнего дня на целый месяц».



    Горохов из-за спин обиженно загудел:



    — Да ты посуди: ведь стол за один день не сделаешь! Чего ты пристал?



    — Убиться можно! — повторил Бегунок. — Страшно смотреть на этот левый фланг! Левый фланг! А вот девчата молодцы, правда, Ванда?



    — Я не девчонка. Я металлист.



    Даже новенький, недавно прибывший в шестую бригаду, краспоухий, веснушчатый Подвесько и тот смотрит на диаграмму и, может быть, завидует правому флангу, нв котором так изящно стоит маленький красный флажок. А может быть, он и не завидует: бригадир шестой Шура Желтухин очень недоволен своим пополнением и говорил в совете:



    — Ох, и чадо мне дали, Подвесько этот, придется повозиться!



    Апрельский день куда больше, и сумерки до чего приятные. Вчера как будто еще была зима, и пальто висели на вешалке, и окна были закрыты, а сегодня в цветниках старый немец-садовник даже пиджак сбросил и работает в одном жилете, и в парке расчищают дорожки сводные бригады, по одному от каждой постоянной, и на подоконниках сидят целые компании и заглядывают вниз на просыхающую землю.



    А все-таки и в апреле бывадт неприятности. Казалось, все благополучно в колонии и можно забыть таинственно исчезнувшие пальто, как вдруг в один день: в шестой бригаде у самого бригадира украдены десять рублей, прямо с кошельком, ночью, из брючного кармана, а в театральном зале исчез большой суконный занавес, стоимость которого несколько сот рублей. Захаров ходил как ночь, угрюмый и неприветливый и, говорят, сказал кому-то:



    — Честное слово, собаку вызову!



    Пацаны этому поверили и с особенным вниманием осматрияали каждую собаку, пробегающую через территорию колонии. Но Захаров собаку не вызвал, а поставил вопрос на общем собрании. Колонисты сидели на собрании опечаленные и молчаливые и даже слова не просили. Один Марк Грингауз говорил речь:



    — Стыдно и обидно, товарищи! Стыдно в городе сказать кому-нибудь, что в колонии им. Первого мая можно бещнаказанно украсть занавес со сцены. Надо обязательно выяснить этот вопрос, надо всем смотреть. А мы ушами хлопаем, у нас из-мод носа скоро денежный ящик сопрут.



    Зырянский не выдержал:



    — Денежный ящик не сопрут, он стоит в вестибюле, и там часовой день и ночь ходит. Разве в том дело? Что же нам, бросить работу и всем стать часовыми возле каждой тряпки? Вы подумайте, какая это продажная гадина действует. Она не хочет рыскать по городу, потому что там везде все заперто и везде сторожа ходят и милиция. Она сюда пролезла, товарищем прикинулась, все ходы и выходы знает, с нами за одним столом ест, работает, спит, разве от нее убережешься? Разве можно смотреть? За кем? Что же теперь, каждого колониста подозревать, замки повесить, часовых поставить? Я не умею смотреть, не умею, но говорю: вот этими руками, вот этим исамыми руками, я эту гадину когда-нибудь…



    Зырянский не мог докончить, слов у него не находилось, чтобы рассказать, что он сделает «этими руками».



    Потом попросил слова Рыжиклв. На прошлой неделе ему дали звание крлониста. Рыжиков, впрочем, не потому взял слово, что он колонист, а потому, что он кое-что знает. Он так и нсчал.



    — Я, товарпщи, кое-что заметил. Вчера возвращаюсь из города, в отпуске был, вижу: этот пацан новенький идет через лес и все оглядывается. Я его остановил: покажи, говорю, карманы. Он хэ, туда-сюда, да я его сгреб и все из карманов… как бы это сказать… вытрусил. Вот все здесь у меня, смотрите.



    Рыжиков из своего кармана выгрузил много всякого добра: полплитки шоколада, карандашик-автомат, альбомчик «Крымские виды», билет в кинотеатр и два медовых пряника. Подвесько вытащили немедленно на середину. Уши Подвесько от этого отяжелели и сделались большие.



    — Что? Так что? Я взяб, да? Я взял?



    — Ты это купил? — спросил Торский.



    — Конечно, купил.



    — А деньги откуда?



    — А мне сестра прислала… в письме… все видели.



    И тут со всех сторон подтвердили: действительно, на днях Подвесько в письме получил три рубля. Подвесько стоял на середине и показывал всем свое добродетельное лицо. Торский уже махнул рукой в знак того, что он может покинуть середину, но Захаров вмешалчя:



    — Подвесько, а ты воду пил в городе? С сиропом?



    — Пил…



    — Два стакана?



    — Ну два.



    — Два, так, а пряников… вот этих… ты сколько съел? Четыре?



    Подвесько отвернулся от Захарова и что-то прошептал.



    — Что ты там шепчешь? Сколько ты съел пряников?



    — И не четыре совсем.



    — А сколько?



    — Три.



    — А какая ценат акому прянику?



    — Двадцать копеек.



    — Ты в город на трамвае ехал?



    — На трамвае.



    — И билет покупал?



    — А как же!



    — И обратно?



    — И обратно.



    — А сколько стоит альбомчик?



    Подвесько задумался:



    — Я забыл: или сорок пять, или пятьдесят пять.



    Несколько голосов с дивана немедленно закричали:



    — Сорок пять копеек!



    — А шоколад?



    — Я уже забыл… кажется…



    И снова несколько голосов закричали:



    — Восемьдесят копеек! Такой шоколад «Тройка» — восемьдесят копеек!



    И дальше Захаров обратился уеж к дивану:



    — Карандашик?



    — Сорок копеек! такой карандашик сорок копеек!



    — Так. А на билете в кино написано: тридцать пять копеек. Правильно, Подвесько?



    Подвесько без особого оживления сказал:



    — Правильно!



    — Выходит, что ты истратил три рубля триидцать пять копеек. Правильно?



    — правильно.



    — У тебя было три рубля, где же ты еще взял тридцать пять копеек?



    — Я нигде не брал тридцать пять копеек. Я истратил три рубля, которые снстра принесла.



    — А тридцать пять копеек.



    — Я этих не тратил.



    — А сколько ты купил конфет?



    — К
    Страница 49 из 81 Следующая страница



    [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ] [ 51 ] [ 52 ] [ 53 ] [ 54 ] [ 55 ] [ 56 ] [ 57 ] [ 58 ] [ 59 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 70] [ 70 - 80] [ 80 - 81]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.