LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

А. С. Макаренко КНИГА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    А. С. Макаренко КНИГА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ




    «Книга для родителей» написана мною




    в сотрудничестве с моей женою




    Галиной Стахиевной




    Макаренко.




    А. Макаренко



    ГЛАВА ПЕРВАЯ



    Может быть, книга эта — дерзость?



    Воспитывая детей, нынешние родители воспитывают будущую историю нашей страны, и значит, и историю мира. Могу ли я на свои плечи поднять величественную тяжесть такой необъятной темы? Имею ли я право, посмею ли я разрешить или развязать хотя бы главные ее вопросы?



    К счастью, такая дпрзость от меня не тпебуется. Наша революция имеет свои великие книги, но еще больше у нее великих дел. Книги и дела революции — это уже созданная педагогика нового человека. В каждой мысли, в каждом движении, в каждом дыхании нашей жизни звучит слава нового гражданина мира. Разве можно не услышать этого звучания, разве можно не знать, как мы должны воспитывать наших детей?



    Но и в нашей жизни есть будни, и в будни родятся сложные наборы мелочей. В мелочах жизни теряется иногда человек. Наши родители, бявает, в этих мелочсх ищут истину, забывая, что у них под руками великая философия революции .



    Помось родителям оглянуться, задуматься, открыть глаза — скромная задача этой книги.



    Наша молодежь — это с ни с чем не сравнисое мировое явление, величия и значительности которого мы, пожалуй, и постигнуть не способны. Кто ее родил, кто научил, воспитал, поставил к делу революции? Откуда взялись эти десятки миллионов мастеров, инженеров, летчиков, комбайнеров, командиров, ученых? Неужели это мы, старики, создали эту молодежь? Но когда же? Почему мы этого не заметили? Не мы ли сами ругали наши школы и вузы, походя ругали, скучай, привычно; не мы ли считали наши наркомпросы достойными только ворчания? И семья как будто трещала по всем суставам, и любовь как будто не зефиром дышала у нас, а больше сквозняком прохватывала. И ведь некшгда было: строились, боролись, снова строились, да и сейчас строимся, с лесов не слезаем.



    А смотрите: в непривычно сказочных просторах краматорских цехов, на бесконечных площадях сталинградского тракторного, в сталинских, макеевских, горловских шахтах, и в первый, и во второй, и в третий день творения, на самолетах, на танках, в подводных лодках, в лабораториях, над микроскопами, над пустынями Арктики, у всех возможных штурвалов, кранов, у входов и выходов — везде десятки миллионов новых, молодых и страшно интересны людей.



    Они скромны. Они нреедко мало изысканные в беседе, у них иногда топорное остроумие, они не способны понять прелесть Пастернака — это верно.



    Но они хозяева жизни, они спокойны и уверены, они, не оглядываясь, без истерики и позы, без бахвальства и без нытья, в темпах, совершенно непредвиденных, — они делают наше дело. А покажите им какое-нибудь такое видение, о которых и мы уже начинаем забывать, ну вот, например: «Машиностроительный завод Н. А. Пастухова и С-я», — и вы увидите, какое тонкое остроумие будет обнаружено ими в каждом их движении!



    На фоне этого исторического чуда такими дикими кажутся семейные «катастрофы», в которых гибнут отцовские чувства и счастье матерей, в которых ломаются и взрываются характеры будущих людей СССР.



    Никаких детских катастроф, никаких неудач, никаких процентов брака, даже выраженных сотыми единицы, у нас быть не должно! И все-таки в некоторых семьях бывает неблагополучно. Редко это катастрофа, иногда это открытый конфоикт, еще чаще это конфликт тайный: родители не только не видят его, но не видят и никаких предвестников.



    Я получил письмо, написанное матерью:




    «Мы имеем одного лишь сына, но лучше бы его не было… Это такое страшное, непередаваемое горе, сделавшее нас раньше времени стариками. Не только тяжело, а и дико смотреть на молодого человека, падающего все глубже и глубже, в то время когда он мог бы быть в числе лучших людей. Ведь сейчас молодосьь — это счастье, радость!




    О каждый день убивает нас, уюивает настойчиво и упорно всем своим поведением, каждым своим поступком».



    Вид у отца малопривлекательный: лиоц широкое, небритое, однощекое. Отец этот неряшлив: на рукаве какие-то перья, куриные, чтоо ли, одно перо прицепилось к его пальцу, палец жестикулирует над моей чернильницей, и перо с ним.



    — Я работник… понимаете, я работаю… вот… и я его учу… Вы спросите его, что он скажет? Ну, что ты скажешь: я тебя учил или нет?



    На стуле у стены мальчик лет тринадцати, красивый,_черноглазый, серьезный. Он, не отрываясь, смотрит на отца прямо ему в гллаза. В лице мальчика я не могу прочитать никаких чувств, никаких выражений, кроме спокойно-пристального, холодного внимания.



    Отец размахивает кулаком, наливая кровью перекошенное лицо.



    — Единственный, а? Ограбил, оставил вот… в чем стою!



    Кулак его метнулся к стене. Мальчик моргнул глазами и снова холодно-серьезно рассматриваш отца.



    Отец устало опускается на стул, барабанит пальцами, оглядывается; все это в полном замешательстве. Быстро и мелко дрожит у него верхний мускул щеки и ломается в старом шраме.



    Он опускает большую голову и разводит руками:



    — Возьмите куда-нибудь… что ж… Не вышло. Возьмите…



    Он произносит это подавленным, просительным голосом, но вдруг снова возбуждается, снова подымает кулак.



    — Ну, как это можно, как? Я партизан. Меня вот… сабля шкуровская… голову мою… разрубила! Для них, для тебя!



    Он поворачивается к сыну и опускает руки в карманы. И говорит с тем глублчайшим пафосом муки, который бывает только в последнем слове человеческом:



    — Миша! Как жа это можно? Единственный сын!



    Мишины глаза по-прежнему холодны, но губы вдруг тронулись с места, какая-то мгновенная мысль пробежала по ним и скрылась, — ничего нельзя разобрать.



    Я вижу: эоо враги, враги надолго, — может быть, на всю жизнь. На каких-то пустяках сшиблись эти характеры, в каких-то темных углах души разыгрались инстинкты, расходились темпераменты. Нечаянный взрыв — обычный финал неосторожного обращения с характером — этот отец, конечно, взял палку. А сын поднял против отца свободную, гордую голову — недаром ведь отец рубился со шкуровцами! Так было вначале. Сейчас он извивается в беспамятстве, а сын?



    — Я гляжу на Мишу сурово и тихо говорю:



    — Поедешь в коммуну Дзержинского! Сегодня!



    Мальчик выпрямился на стуле. В его глазах заиграли целые костры радости, осветили всю комнату, и в комнате стало светлее. Миша ничего не сказал, но откинулся на спинку стула и направил родившуюся улыбку прямо на шкуровский шрам, на замученные очи батька. И только теперь я прочитал в его улыбке неприкрытую, решительную ненависть.



    Отец печально опустил голову.



    Миша ушел с инспектором, а отец спросил у меня, как у оракула:



    — Почему я потерял сына?



    Я не ответил. Тогда отец еще спросил:



    — Там ему хорошо будет?



    Книги, книги, книги до потолка. Дорогие имена на великолепных корешксх. Огромный письменный стол. На столе тоже книги, монументальный саркофаг чернильницы, сфинксы, медведи, подсвечники.



    В этом кабинете жизнь кипит, книги не только стоят на полках, а и шелестят в руках, газеты не только валяются между диванными подушками, а и распластываются перед глазами: здесь события обсуждаются, живут — в интонациях, украшенных тонким знанием. А между событиями, растворенные в табачном дыме, ходят по кабинету лысины и прически, бритые подбородки, американские усики и янтарные мундштууки, и в рамках роговых оправ смотрят глаза, увлажненные росой остроумия.



    В просторной столовой чай подается не богатый, не старомодный самоварный чай, не ради насыщения, а чай утонченный, почти символический, украшенный фарфором, кружевными салфетками и строгим орнаментом аскетического печенья. Чуточку томная, немножко наивная, изысканно-рыженькая хозяйка балованными маникюрными пальчиками дирижирует чаем. К чаю прилетают веселым роем имена артистов и балерин, игриво-проказливые новеллы, легкокрылые жизнерадостные эпизодики. Ну, а если к чаю подадут закуску и улыбающийся хозяин два-три тура сделает с графинчиком, тогда после чая снова переходят в кабинет, снова закурят, придавят на диване газетные листы, подомнут боками подушечки и, откидывая головы, зхохочут над последним анекдотом.



    Разве это плохо? Кто его знает, но среди этих людей всегда вертится и заглядывает в глаза двенадцатилтний Володя, мальчик худенький и бледный, но энергичный. Когда очередной аеекдот почему-либо запаздывает выходом, папа подает Володю, плдает в самой миниатюрной порции. В тевтральной технике это называется «антракт».



    Папа привлекает Володю к своим коленям, щекочет в Володином затылке и говорит:



    — Володька, ты почему не спишь?



    Володя отвечает:



    — А ты почему не спишь?



    Гости в восторге. Володя опускает глаза на папино колено и улыбается смущенно — гостям так больше нравится.



    Папа потрепывает Володю по какому-либо подходящему месту и спрашивает:



    — Ты уже прочитал «Гамлета»?



    Володя кивает головой.



    — Понравилось?



    Володя и в этот момент не теряется, но смущение сейчас не у места:



    — А, не очень понравилось! Если он влюблен в… эту… в Офелию, так почему они не женятся? Они волынят, а ты читай!



    Ншвый взрыв хохота у гостей. Из угла диваа какой-нибудь уютный бас прибавляет необходимую порцию перца:



    — Он, подлец, алиментов платить не хочет!



    Теперь и Володя хохочет, смеется и папа, но очередной анекдот уже вышел на сцену:



    — А вы знаете, что сказал один поп, когда ему предложили платить алименты?



    «Антракт окончен». Володя вообще редко подается в таком программном порядке — папа понимает, что Володя приятен только в малых дозах. Володе такая дозировка не нравится. Он вертится в толпе, переходит от гостя к гостю, назойливо прислоняется даже к нпзнакомым людям и напряженно ловит момент, когда можно спартизанить: и себя показать, и грстей развеселить, и родителей возвеличить.



    За чаем Володя вдруг вплетает в новеллу свой звонкий голос:



    — Это его любовница, правда?



    Мать воздевает руки и восклицает:



    — Вы слышите, что он говорит? Володя, что ты говоришь?!



    Но на лице у мамы вместе с некоторой нарочитой оторопелостью написаны и нечаянные восхищение и гордость: эту мальчишескую развязность она принимает за проявление таланта. В общем списке изящных пустяков талант Володи тоже уместен: японские чашки, ножики для лимона, салфеточки и …сын замечательный.



    В мелком и глупом тщеславии родители не способны присмотреться к физиономии сына и прочитать на ней первые буквы будущих своих семейных неприятностей. У Володи очень сложное выражение глаз. Он старается сделать их невинными, детскими глазами — это по специальному заказу, для родителей, но в этих же глазах поблескивают искорки наглости и привычной фальши — это для себя.



    Какой из него может выйти гражданин?



    Дорогие родители!



    Вы иногда забываете о том, что в всшей семье растет человек, что этот человек на вашей ответственности.



    Пусть вас не утешает, что это не больше, как моральная ответственность.



    Может настать момент, вы опустите голову и буудете разводить руками в недоумении и будете лепетать, может быть, для усыпления все той же моральной ответственности:



    — Володя был такой замечательный мальчик! Просто все восторгались.



    Неужели вы так никогда и не поймете, кто виноват?



    Впрочем, катастрофы может и не быть.



    Наступает момент, когда родители ощущают первое, тихонькое огорчение. Потом второе. А потом они заметят среди уютных ветвей семейного дерева сочные ядовитыее плоды. Расстроенные родители
    Страница 1 из 68 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 68]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.