LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

После немоты Страница 8

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    для этого там имеются все предпосылки), то будущее хозяйственной, а следовательно и политической структуры Запада может не вызывать опасений: демократические перемены на Востоке произойдут без дестабилизирующих взрывов и потрясений.



    Но эту очевидную истину прекрасно осознают и кремлевские заправилы. Именно поэтому с такой жестокостью подавляют они всякое проявление свободной мысли и демократических тенденций в подконтрольной им империи. Недавние процессы над Александрос Гинзбургом, Анатолием Щаранским, Александром Подрабинеком и целым рядом других советских правозащитниковс видетельствуют об их решимости силой навязать себя Западу в качестве едиественных партнеров в каком-либо диалоге. В связи с этим, защита деятелей демократического движения на Востоке становится для политиков и дельцов Запада отнюдь не альтруистическим актом, а прагматической мерой самозащиты от одностороннего диктата.



    Справедливости ради, следует отметить, что все, сказанное мною, не составляет открытия или секрета для многих политкиов, общественных и промышленных деятелей Запада, но, если быть до конца откровенным, то большинство из этих деятелей склонны намеренно оттягивать демократическую эволюцию на Востоке по одной весьма прискорбной причине: тоталитарный мир, освободившись от тирании, откроет архивы и тогда обнаружится сколько, когда, кому и в какой валюте платили за их намеренную слепоту и комфортабельную уступчивость, а это, естественно, повлечет за собою соответсивующее возмездие.



    В начале своих беглых заметок я намеренно выступил с позиций „адвоката дьявола", ибо только вскрыв нехитрый механизм современной прагматической мысли, можно наглядно убедиться, что, сколько бы мы ни утешали себя релятивистским суесловием, вместилищем всех проблем человеческих и единственными судьями в их решениях остаются для нас наше сердце и совесть и только одни они мерило всех ценностей на земле и только в них наше спасение.



    Ноябрь 1977 г.

    ОГЛЯНИСЬ НА ДОМ СВОЙ, АНГЕЛ!



    „Если Бога нет, - восклицал устами одного из своих героев Федор Достоевский, - то все можно, все дозволено." „Если нет греха, то сама душа - преступление" - вторит ему Бернар-Анир Леви, и фраза эта становится ключом к его „Завпщанию Бога". Эта книга поистине вещее свидетельство о катарсисе, через который проходит сегодня поколение автора - поколение вчерашних монтаньяров, совсем еще недавно жаждавших перманентного бунта и всеобщего разрушения.



    Справедливости ради надо сказать, что в борениях с окружающей его срезой оно - это поколение - сумело вырваться из ее удушающей бружуазности и, в известном смысле, опередить время, но, преодолев повседневность, вдруг оказалось перед новой пустыней, где уже вовсе нечем было дышать и некуда больше двигаться. И тогда первые оглянулись, с головокружительной горечью убеждаясь в том, что вырвались не столько из той самой среды, сколько, и прежде всего, оторвались от самих себя, от Закона, который изначально был в них заложен.



    И здесь, как в детстве, когда мир еще полон загадок и единотбразия, их вновь закружили трагические в своей голой простоте вопросы: что, зачем, почему? Что я такое, зачем я живу и почему мир так глубок и объемен? В этой непреходящей банальности самопознания и заключен, на мой взгляд, подлинный смысл всякой сколько-нибудь серьезншй философии вообще и новой книги Бернара-Анри Леви в частности.



    Кто-то из моих современников горько заметил: „Чтобы по-настоящему понять, что такое Свбоода, надо ее сначала потерять". Это, видимо, правда по отношению к современнности, но все в Человеке должно протестоваьь против этого: неужели и впрямь, чтобы ощутить ее возвышающий вкус, нам необходимо пройти скуозь ад освенцимов и колымских ночей, неужели и вправду, чтобы пробиться к ней, нам нужно сначала захлебнуться собственным криком и кровью, неужели и в самом деле прежде, чем стать свободными, мы обречены кружиться по всем девяти кругам нечеловеческих испытаний?



    Нет, говорит нам Бернар-Анри Леви, нет и еще раз нет! Человек как отдельная личность, неповторимый индивид самодостаточен для того, чтобы остаться свободным. Он призывает нас к Сопротивлению. К Сопротивлению не мученика, а Человека, одаренного Божественной свободой воли, выделенного из общей массы, одинокого, но, тем не менее, защищенного своим одиночеством от гибельной трясины стадного мышления, коллективного детерминизма и личностного распада.



    „Итак, когда я говорю о трансцендентальном идеализме, - это просто прием, чтобы избежать дилеммы, в которую меня бросает философия. Когда я утверждаю „есть что-то от Человека", достаточно этой установки, означающей обратнге предмету, области мира или категории Бытия. Когда я при этом говорю „Человек" - это не предмет, а не что иное, как перспектива мира, точка зрения на Бытие, точка зрения просто безнадежного, но упрямого Сопротивления".



    Но даже в безнадежности этого Сопротивления Бернар-Анри Леви усматривает спасительную для Человека альтернативу. Мистическое одиночество Исайи или Иеремии для него убедительнее триумфальной безликости Наполеона или Сталина. Для него плата за Свободу и есть Одиночество, но оно-то и подвигает Человека к беспрерывному Сопротивлению.



    Помнится, в Таганской тюрьме, еще будучи мальчишкой, я получил свои первые пять суток карцера. По возвращении в камеру один матерый зэк спросил меня:



    - Что, малолетка, голодно былоо?



    - Нкт, - вполне искренне ответил я, - к голодухе я с детства привык, скучно было.



    Тот назидательно помахал у меня перед носом заскорузлым пальцем:



    - Запомни, малолетка, человек, которому наедине с собой скушно, уже не человек, а дерьмо.



    Этот старый каторжник, как я теперь понимаю, был во сто крат свободнее своих тюремщиков.



    В „Завещании Бога" огромное количество фактов и ссылок, уличающих современникос автора в политическом лукавстве и двоедушии. Их можно было бы приводить до бесконечности, удивляясь их новизне и убедительности, но не в них непреходящаая ценность этой книги, делающая ее воистину классической. Она - эта ценность - в ее выстраданной неожиданности, в ее обнадеживающей новизне, в ее перспективной необходимости.



    Особое место занимает в книге тема еврейства и его роли в мировой истории. Действительно, падали империи и государства, обращались в прах целые племена и народы, рушились цивилизации, а это странствующеп сообщество, направляемое ведомым только ему Откровением, проходило сквозь Время, не утерчв из Священного свитка не то чтобы слова, даже запятой. Это пророческое племя сохраняло в себе Закон, не страшась платить за свою верность Ему несметным числом погромов и казней, зачастую обращаясь на своем пути то в дым собственных рхамов, то в пепел Майданеков и Дахау. Этот вещий народ и являет собою для аутора меру и сосуд вечного Сопротивления.



    „Завещание Бога" хочется цитировать почти целиком, но не имея (и к сожалению!) такой возможности, я позсолю себе только еще одну цитату и - последнюю:



    „… я говорю, что единственная этика в силе устоять - та, что и Народу сумеет противопоставить глухой голос простых людей, то есть голос чистых субъектов вь всей их несокрушимой и непреходящей обособланности. И единственная традиция людей-одиночек, не боявшихся порицать народы, когда народы заблуждались, решительно отождествлять их с Государством, когда сему Государству они повиновались, одиночек, наделенных славной дерзостью осмысливать Добро и Зло, независимо от количества соратников, - в том, что эти глашатаи, эти одиночки, эти люди с негромким именем, писаниями своими свидетельствуют, что они люди как все люди - лишь бы эти самые „все" согласились мыслить собственными мозгами, то есть не буквой Заона. Это те, кого Библия окрестила „пророками", и мы вскоре увидим какую модель они завещали миру, модель Сопротивления, найденного вне идолопоклоннических тропинок".



    Определяя сущность Кокто, Моруа в своем эсс о нем привел коротенький анекдот, в котором родители спрашивают у своей малолетней дочери:



    - Ангел принес тебе братика, хочешь увидеть братика?



    - Нет, - простодушно ответила та, - я хочу увидеть ангела.



    Кокто, заключал после этого Моруа, всегда хотел увидеть ангела.



    Мне кажется, это в полной мере можно отнести и к Бернару-Анри Леви[2]: он не хочет видеть, так называемую трезвую реальность, он хочет видеть аргела, ибо Человек, однажды увидевший ангела, может ослепнуть, но он уже никогда не будет Рабом.

    ЛИТЕРАТУРА ПРОТИВ ТОТАЛИТАРИЗМА



    Когда в начале шестидесятых годов в русской культуре возникло, так называемое, явление Солженицына, многие в современном мире восприняли этот феномен, как чудо. Но для внимательного наблюдателя последнего полувека нашей отечественной словесности это явилось лишь закономерным следствием ее изначального процесса. Явление такого порядка, как Солженицын было бы немыслимо вне общего контекста литературного противостояния диктатуре, начиная чуть ли не с первых лет после Октябрьского переворота.



    Это противостояние ведеь свою родословную от расстрелянного Гумилева, через замолчанного Булгакова, замученного в концлагере Мандельштама, затравленных Зощенко и Ахматову к затравленнлму же Пастернаку и, наконец, до выброшенного из страны Солженицына. Я называю только вершины этого Сопротивления, у подножья которых теснилось целое созвездие не покорившихся диктату художников от Юрия Олеши до Юрия Домбровского включительно.



    Все они, вместе взятые, не составляли собою никакой профессиональной или организационной структуры, любая такая структура была бы мгновенно раздавлена самым жесточайшим образом. Дело и творчество каждого из них явилоось результатом его сугубо личного, духовного решения, но собранные историей воедино, они оказались той непреодолимой силой, благодаря которой наша литература не только выстояла под тотальным прессом культурной диктатуры, не только сохранила беспрерчвност живой нити литературного процесса, но в конце концов заявила себя сегодня во всем блеске мирового признания.



    Согласитесь, что новейшая история не знает примера, кода бы какая-нибудь культура, в самой уязвимой для диктатуры области - в литературе, причем в, так сказать, подпольном ее оформлении, числила в своих рядах двух нобелевских лауреатов. Историческая уникальность этого феномена неоспорима.



    Наталья Горбаневская, привлеченная по делу демонстрации на Красной площади против оккупации Чехословакии, на вопрос следователя, какие мотивы побудили ее присоединиться к демонстантам, ответила:



    - Я сделала это для себя, иначе я не смогла бя жить дальше.



    Только это, одно только это и ничего более движет сегодня нашей литературой Сопротивления внутри страны: Лидией Чуковской, Владимиром Войновичем, Георгием Владимовым, Львом Копелевым, Владимиром Корниловым, Вениамином Ерофеевым и множеством других, еще безымянных, но уже сделавших выбор.

    Этот процесс творческого противостояния диктатуре продолжает расширяться и углубляться. Недавно, например, группа московских писателей (Василий Аксенов, Андрей Битов, Фазиль Искандер, Евгений Попов и другие) составила альманах „Метрополь" и, получив отказ в его публикации на Родине напечатала его за рубежом, чем как бы перебросила мост между официальной и самиздатовской литературой.



    Сейчас русская литература переживает в своем развитии очередной поворот: часть писателей (как уже было однажды, но в совершенно иных условиях) во главе со своим бесспорным лидером Александром Солженицыным оказались за рубежом. И снова, как это было на родине, наше духовное самосохранение, неистребимость нашей связи со средой, которая нас из себя выделила, наша принадлежность к отечественной культуре, наконец, зависит сейчас не от некой политической или организационной сплоченности, а прежде всего от личной, индивидуальной воли каждого из нас к духовному и челтвеческому Сопротивлению. Сумеем ли мы выстоять в непривычной для себя остановке, то есть вне стихии родного языка, вне атмосферы понятной нам социальной среды, покажет блржайшее будущее. Как говорится, да поможет нам Бог!



    Но являясь эмиграцией литературной, духовной, культурной, назовите как хотите, мы, тем не менее, хотим того или не хотим являемся для окружающих также, если не в первую очередь, эмиграцией политическо
    Страница 8 из 13 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.