LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Стань за черту Страница 10

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    к затем, зачем ты думаешь. Нет, Михей Савельич, совсем не затем. Не сжечь тебе душу, а отогреть хочу, до донышка отогреть. И в них - тоже. Коли мы семьей не уживемся, тогда как же нам с чужими людьми в миру жить? Озлобиться легче, чем сократить себя перед другим, только теплее нам со зла никому не станет. Они на тебя ярятся, ты - на них, а кому выгода? Тешим нечистого - и больше ничего. Вот и хочу я, чтоб ожили вы от своего холода.



    - Безз них проживу.



    - Без людей не проживешь, а они - люди.



    - Зверей хуже - отца не признают.



    - Признают, коли захочешь.



    - Научи, Кланя.



    - Терпи.



    - Сколько же и терпеть-то! С люльки вроде только и делаю, что терплю.



    - Малость еще надобно, Михей Савельич, положись и смири сердце.



    - Верю, только тебе и верю, Кланя.



    - Горький ты мой, я-то ведь не Свята Матерь, тоже терплю.



    - Спасибо, Кланя. И шел я к тебе, потому как знал: не оттолкнешь примешь.



    - Еще бы я тебя не приняла... Иди спи.



    Михей ушел к себе, а Клавдия долго еще не могла взяться за спицы, все думала о том, почему именно на ее долю выпало распутывать хитроумный узел, каким завязала жизнь судьбу ее семьи.



    И тут до слуха ее дотянулся тихий шорох берегового песка. Спадая и вновь накатываясь, песок тихо, но неотступно напоминал о грозной работе моря, и она не устояла перед тревогой, которая вдруг властным холодом вошла к неы в сердце, поднялась и бросилась к двери Михеевой:



    - Открой, Михеюшка-а!



    XVII



    Темное пятно на пороге росло, разрасталось, постепенно обретая черты и облик Семена:



    - Здравствуйт,е папаня.



    Резкое пробуждение мгновенно подняло Михея с постели, и гулкая, давно уже не ведомая ему радость перехватила дыхание:



    - Здравствуй, сынок... Сема... Узнал?



    - Уезжаю я... Вот мама мне и сказала... Мне только и сказала.



    - Спасибо, Сема, хоть ты не брезгуешь.



    - Что вы, папаня! - Податливое чувству, с глубоко запавшими глазами лицо сына осветила мимолетная, но оттого еще более проникающая стыдливость. - Как можно? Зачем вы такое думаете?



    - Так я же слышу, сынок, все слышу! С утра до вечера душу грызут. А за что, за чть, скажи ты, Божий человек?



    - Трудно в неверии зло забыть.



    - Ты забыл!



    - Не забыл, папаня, а не помню.



    - А они помнят? Почему? Разве не зло - зло помнить? Да и кто ж его знает, где оно, зло, а где добро, Сема?



    - Зло, папаня, - острые скулы его пошли пятнами, - всегда возвращается к тому, кто его содеял, или к роду, племени его. В любом колен,е но возвращается. В этот раз оно верналось к вам же. Это - закон.



    - Чей? Кем писан?



    Семен опустил взгляд долу, сказал тихо, но внятно:



    - Божий. Богом.



    - Все на злобе стит, - ожесточение цепко схватило и понесло Михея, - все на злобе замешено. Без нее расслабится человек, разомлеет, стечет в землю... Богом, говоришь! А ты влезь в мою шкуру, пл-другому взвоешь. Что я, сам себе жизнь выбирал? Тогда за что я свои муки принял? Ты мне сказки, Божий ты человек, за что?



    - Нам дана жизнь, папаня, а распорядиться ею мы сами вольны и по совести. Для себя жить еще не заслуга перед Господом.



    - А я и для вас доли искал!



    - Но ведь не нашли, а последоюю отняли. И совесть вас гложет, вот вы и злобитесь. И чем больше терзаться будете, тем тяжелее будет. Это все ваше к вам возвращается.



    И тон, каким это было сказано, окончательно стер между ними подобие родства. И, будто фортку в зимнюю ночь открыли, потянуло в душу Михея долгим сквознячком: младший тоже выходил против него. И тогда трясущимися от обиды губами сложил он:



    - Так что мне, руки на себя наложить, что ли?



    Не отвечая, Семрн смотрел на отца, и в отрешенном взгляде его беспощадно увиделась Михею собственная участь. И он не выдержал, вскочил и метнулся в сторону сныа.



    - Выродок! Ползи с глаз моих! - Михей здыхался. - Мало таких, вроде тебя, я на веку своем передавил? Гнида церковная! - И то, что тот не вздрогнул, не шевельнулся, продолжая молча и спокойно стоять на пороге,-только подхлестнуло вздыбившуюся в нем врость. - Не будет вам этого! Не дождетесь. Десять раз по столько еще пройду, а жить буду. Ишь что удумал, душа толоконная! Ползи, или не отвечаю я за себя!



    Прежде чем повернуться к выходу, Семен мелко перекрестил отца, тихо сказав:



    - Зря вы, папаня..



    - Падаль!



    - Живите как знаете...



    - Раньше меня сдохнешь!



    - Живите, коли сможете...



    - Уходи, змей!



    Михей, уже не помня себя, схватил табуретку, и она с грохттом разлетелась о закрытую за собою Семеном дверь.



    XVIII



    Уж кого Клавдия и не ждала в этот день, так это невестку. Анна вошла и, встав на пороге, коротко озадачила:



    - Не ждали?



    - Нет.



    - Вы одна?



    - Вроде того.



    - Я на минутку.



    Садясь, Анна не спускала глаз со свекрови, и ровная властность ее взгляда только лишний раз убеждала Клавдию, что деваха эта входила в коноплевскую семью всерьез и надолго.



    - Скоро должны быть, - молвила Клавдия, сразу приобщая этим гостью к тайне,о бъединявшей семейный клан Коноплевых, - вот-вот.



    - Надеюсь, и мне слово будет?



    - Как всем.



    - Тогда свое я скажу сейчас и только вам. Можно?



    - Говори.



    - Так вот. - Она, видно, заранее тщательно обдумала все, что хотела сказать, и поэтому речь ее потекла без единой запинки. - Меня абсолютно не волнует влияние его анкеты на мою будущность. Да и нет ни у кого права судить вашего мужа. Он должен судить себя сам, по своей личной мере, и чем честнее отнесется он к себе сейчас, будет зависеть, в конце концов, отношение к нему мое и моих детей. Цена ему та, какую он назначит себе сам, войдя в этот дом... Извините, вот и все.



    Клавдия не ответила. Да и зряшными выглядели бы всякие разговоры в день, когда слово каждого из Коноплевых должно было стать только последним и перерешению не подлежащим. Так они и промолчали, уже не глядя друг на друга, до самого того мига, когда перед сошедшейся наконец семьей Клавдия не встала и не заговорила:



    - Вот... Что за человек отец ваш, рассказала я вам, а чего запамятовала, люди дшскажут. Только сколько бы кто ни рассказывал чего, все об нем знаю одна я, и никто больше моего знать не может. Коли тепла он вам своего недодал, я за него с вами расплатилась втрое. Коли по вине его в жизни у впс не все ладно получалось, вину я с ним вдвоем делю. Коли хлеба он вам не доносил, я за него каждому из вас нашу с ним общую половину отдала. А за остальное с него Бог спросит. А обузою отец ваш никому никогда не был и нынче не будет... Об нем не ваша забота, - моя. Ваше дело малое - забыть обиду, будто ее и не было...



    Вглядываяст в каждого из детей поочередно, Клавдия видеша, чувствовала, знала: ничего они не забудут и нн простят. И не потому, что действительно столько лет держали на отца сердце. Нет! Просто тронула их слабые души какая-то порча, что, разъедая людскую суть, заполняет их тягостным и для них самих не объяснимым ожесточением. Дети ее лишь смирились, укрощенные собственными слабостями, но не сдались, и сломить их упорствующую память Клавдия так не смогла. И от этого речь ее, начатая твердой нотой, от слова к слову проникалась искательностью:



    - Не хотите об нем - обо мне подумайте. Ни тепла, ни света не было на веку у меня. С зарей вставала, со звездой ложилась, а ведь я тоже живая душа. Вот ты, Полина, боишься одна остаться. Каково же мне было с вами без мужика, втрое горше, чем тебе будет. А легко ли мне, Андрей, ученье твое далось, не знаешь? Каких я полов не мыла, каких порток не стирала, каких огородов не переворошила. Так дайте теперь и матери вздохнуть Вот и скажите слово, имейте сердце, мать ведь я вам. Родная-я!



    Все, что они говорили после нее, не имело для Михея значения. И никто из них не сообщил ему чего-либо неожиданного, коротко, словно на перекличке, откликаясь:



    - Я уже сказала, мама.



    - Я как Поля.



    - А мне, мать, все равно.



    Потом он услышал тишину, гиблую для него тишину. Рука егш медленно потянулась к заветному месту. Большой палец привычно нащупал и отвел предохранитель, указательный охватил курок. И когда в опустошающей душу тиши Михей услышал быстрые шаги Клавдии, направлявшейся к его двери, он не выдержал. Все в нем вдруг загорелось, зашлось знойной болью, и он закричал, закричал по-волчьи, истошно и яростно:



    - Ироды-ы-ы!



    Михей мог уйти, вернуться туда, где за стеной лежала еще хранящая медвежьи углы для таких, как он, страна. Но уже на всем свете не было карантина не плоти - душе его. Где ему, испепелившемуся в самом себе слепцу, было ведать, что нес он в себе окольцованную, словно санитарным корлоном, ненавистью, смертную тяжесть так и не осознанной им хвори - хвори духа. Ее-то он и не вынес. И выстрелил. И все-таки перешел черту.



    XIX



    Через три дня, подогнав к моргу горбольницы полуход, Клавдия получила своего Михея добротно упакованным в некрашеный казенный гроб. С помощью полупьяного возницы и санитара она кое-как определила его на эту колымагу и повезла за реку, гед загодя была вырыта ему могила. До последней минуты Коавдия все еще ждала, все надеялась: придет кто-нибудь. Даже когда они миноавли хлебозаводский гараж, за которым блистал свалкой пригородный пустырь, она вае еще оглядывалась: не догонят ли? Но по ту сторону утренний город досматривал последние сны, и ничей шаг не тревожил их.



    Обернувшись в последний раз, Клавдия увидела там, внизу, на берегу, свой дом. Крыша его срезала кромку берега за ним, и поэтому сейчас отсюда виделось, будто он висит над самым морем, готовый в любое мгновение исчезнуть, раствориться в сияющей голубизне безбрежного простора.



    И она окамменела. Она уже не шла, а только переставляла ноги по мягкой, прохладной пыли летнего утра. В ней словно бы умерло все, выгорело, все, чем жива была душа ее, осталось там, у нее за спиной, и никакая злоба или радость не могли бы вывести сейчас Клавдию из этого цепенящего равновесия.



    Возница пьяно клевал сплюснутым татарским носом, с которого свисала капля. Свисала, но не падала. В минуты просветления он бодро понукал своего истлевающего на ходу мерина, поглядывая при этом почему-то в сторону Клавдии. И тут же засыпал снова.



    За день перед этим прогудел ливень, могила осела, и ее нужно бы расчистить. Возница заглянул ей в глаза:



    - Пятерочку надо бы. - Наверное, он повторил это в который раз, пока не пробился к ее сознанию. - Оно, конечно, кормилец, горе-горькое. - И для куражу накинул: - Дела-а!



    С ее пятеркой возница оборачивался, видно, не ближе, чем к областному центру, а веонулся с таким же пьяным колченогим мужичонкой, двумя лопатами и бутылкй самогону. Сначала они пили самогон, долго и нудно толкуя о чем-то между собой. Наконец колченогий взглянул в сторону Клавдии наспех посаженными косыми глазами и, приняв ее молчание за укор, полез в яму, угрюмо оправдываясь:



    - Помираоь вас много, а я один. - И уже снизу: - Помирать - все, а работать некому.



    Расчистка производилась ими по очеерди, с перркурами и обязательной выпивкой. Опускали они Михея, уже не ворочая языками, а потому чуть было не уложили гроб боком. А когда последняя лопата опустилась на холм, колченогий только и сумел связать:



    - Опять же, опускали вдвох...



    Клавдия добавила еще трояк, колченогий даже удивился, что не обругали, икнул:



    - П-помянем... Как з-зовут?



    И через минуту оттуда, с дороги за кладбищем, к ней донеслось их пьяное и бессвязное:



    Я люблю тибе, жись,



    И надеюсь, што ето заимно.



    Оставшись одна, Клавдия пала лицом вниз на свеженасыпанный холм и долго лежала так, без слез и воспоминаний. Там, под ней, медленно и бесшумно шла, гудела вещая разрушительная работа моря: рвались связи и поры, страшная неведомая сила корежила самую основу земли и то, что было сущего на ней. И над всем этим, как проклятье, слышалось истошное Прохорово:



    "Ползе-е-ем! Ползем, кума, к чертям на за-куску!"



    Но здесь, как бы навстречу этому кричащему страху, выплыла и заполнила собою пространство праздничная мелодия колоколов: в единственной слободской церкви благовестили к заутрене. Перед торежствующей мощью вековой меди никли печали и беды слабого людского сердца.



    И Клавдия встала и пошла, пошла, еще не ведая куда, но мир уже возвращался к ней звуками и красками земного утра, которое всегда исполнено ожиданием и надеждой.





    Страница 10 из 10 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.