LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Стань за черту Страница 4

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    я и поведала сыну о той тяжести, с которой возвращался домой отец.



    Клавдии так необходимо было сейчас твердое, спокойное слово, так дорога хоть тень участия, что она не таилась перед Семеном даже в малости, додумывала то, чего Михей не досказывал, - сын может и должен понять. Но стоило ей взглянуть на него, как нетерпеливая надежда ее уступила место пронзительной материнской жалости: рядом с ней во всей своей житейской незащищенности сидел мальчик с мучительно сморщенным веснушчатым лбом - бледный, растерянный, робкий.



    - Я не знаю, что вам сказать, мама... Право, не знаю... Ни Божьиа, н людским законом этого не рассудить... Здесь ему свой суд нужен... Только как же это так, мама?.. Уйти бы ему от мира. Помолиться... Мама, - он вдруг затрясся весь, задрожал и ткнулся головой ей в колени, - страшно мне, мама! Как же все это так?.. За что?



    Наверное, Клавдии, чтобы окончательно укрепиться, только и не хватало этих его слез. Неразрешимые загадки, которые ставила перед ее детьми жизнь, можно было разрешить лишь сердцем, а его-то у них и не хватало. Ей приходилось делиться с ними своим. Поделилась она и с Семеном:



    Летела пава через улицу,



    Ронила пава перо,



    Мне не жаль пера,



    Жаль мне павушки.



    Ой, мне жаль молодца



    Один сын у отца,



    Один сын у отца



    Добрый молодец...



    Светлые волосы сына текли меж ее пальцев. И сын затихал у нее на коленях, и два сердца начинали биться как одно, и море под обрывом уже не казалось таким большим и вероломным.



    VII



    Первый сон Михея



    Михейку жестоко секли. Сек отец, сек с оттяжкой, по-лошажьи всхрапывая при всяком ударе и приправляя экзекуцию словцом к словцу:



    - Значится, в бега? Получи поперек... Сам себе голова, значится? Еще... Значится, по батькиным канманам шаришь? Получи теперя вдоль...



    До боли в скулах закусывая край рубахи, Михейка молчал. Накануне он почти двое суток отсиживался с прихваченной на дорогу отцовской мелочью в рпиморских пещерах, но, преданный слободспими дружками, был выволочен из своего убежища и жестоко бит теперь. Михейка епреносил порку, как и подобает родовому биндюжнику, молча. Но гордая, дерзкая мысль о другоц жизни и другой земле от каждого удара только утверждалась в нем.



    Живя у моря и морем, Михейка чуть ли не с рождения проникся всеми его дурманящими соблазнами. Снизу, из-под берега, и днем и ночью терпко тянуло смолой и лежалой пенькой, а мимо, разворачиваясь к пичалу близкого города, проплывали, словно видения из сказок ,корабли самых диковинных расцветок и названий. И гулкое, еще не обгоревшее в миру мальчишеское сердце иМхейки чутко откликалось каждому их зову из упругой синевы.



    После расправы отец раздел его до трусов, водворив в захламленный чулан, под висячий замок. За единственным окошком чулана дождевым снегом стекал по стеклу октябрь. Но даже эта слякотная одурь воли виделась сейчас Михейке куда милее скупых отцовских пирогов.



    Тупо скользил он взглядом по пыльному царству чулана, пока в бессмысленном, казалось, хаосе не стали обозначаться перед ним первые определяющиеся предметы: женские парусиновые туфли на низком ходу, старый плюшевый жакет матери, дедов картуз с полуоторванным козырьком. И неожиданно воспаленный мозг его мысленно собрал все эти вещи воедино. Получалась хотя и не слишком даже по тем временам шикарная, но сносная экипировка.





    Выбравшись из заточения во взбухший от осенней воды огород, Михейка довольно оглядел себф: в этой рогожке его сам черт не отличил бы от беспризорной братвы, которой ломилось побережье от Одессы до Новороссийска.



    Свинцового цвета море дышало трудно и тихо. Напротив, в излучине, пгпыхивало первыми огоньками. Михейка берегом спешил в их сторону. Окрыленная душа его трепетно замирала в предвкушении дороги и новизны, и оттого первая ночевка под сваями городского причала показалась ему короткой, но сладостной.



    Первое, что он почувствовал, открыв глаза, было солнце. Вода, до которой оказалось не больше шага, искрилась, высвечивая в самой себе буроватые водоросли и ракушки, а над кромкой предельно чистого горизонта курились дразнящие дымки пароходов. Мир был чист и уютен, как первая колыбель птенца.



    Чуть скосив взгляд в сторону, Михейка внезапно обнаружил, почти у самого лица, ноги и, подняв глаза, увидел стоящего прямо над ним цыганенка. Цыганенок выглядел, что называется,



    только подпоясанным: нечто вроде замызганных исподников, лохмами свисающих к щиколоткам, и бязевая сумка через плечо. Каким манером он ухитрялся не замерзать в эти щедрые на заморозки ночи, оставалось загадкой даже, наверное, для него самого.



    Тем не менее цыганенок стоял над Михейкой и улыбался полнозубым своим ртом, и в озорном взгляде его плавали, как яичные белки в кофейной гуще, глазные яблоки.



    - Дивысь! - подступался он к Михейке, словно к старому знакомому. Цыгнаенок выхватил из сумки луковицу и леоонько начал растирать ее между ладонями, а луковица на глазах таяла, растворялась в воздухе, пока не исчезла вовсе. - Дивысь!



    Цыганенок развел ладони - луковицы не было. Исполнитель прямо-таки исходил лукавым самодовольством, наблюдая Михейкину растерянность, и, наверное, с тем, чтобы окончательно утвердить себя перед новым знакмцем, цыганенок снова осклабился:

    - Дивысь!



    И снова свел ладони вместе, и снова стал потирать их друг о друга. И снова происходило чудо: луковица, воочию вырастая, скатывалась в сумку. И лишь после того как авторитет артиста явно и бесповоротно был признан новым зрителем, а также освящен обычным в таких случаях и восторженным "мирово", цыганенок опустился рядом с Михейкой:



    - Курнуть е?



    - Ты кто?



    - Не видал?



    - Ты откуда?



    Тот мастерски сплюнул сквозь зубы на воду и неопределенно кивнул куда-то в сторону берега.



    - А ты?



    - Я тоже.



    - Врешь! - Цыганенок так и лучился весь доброжелательной догадливостью. От матки мотаешь.



    При этом артист смотрел на него с таким пониманием и прямотой, что Михейка, почувствовав в нем опытного и верного союзника, не выдержал, сдался:



    - Почем знаешь?



    - По клифту.



    - Чего-чего?



    - Маткин клифт И колеса маткины. И чистый ты.



    И уже спустя полчаса они знали друг о друге все, что могло понадобиться им для путешествия вдвоем, хотя бы на край света Итог разговору подвел бывалый потомок бродяжьего племени:



    - Куда хочешь?



    - Не знаю... Как ты...



    - В Батум хочешь? Хороший город. Тепло там. Сытно. Вон "Пирогов" гудок давал.



    Михейка безропотно согласился: Батум так Батум. Опыт и отвага товарища придавали ему решительности.



    Тайными, одному ему ведомыми лазами провел цыганенок друга прямо на пассажирский причал, где, грузно покачиваясь на волне, маялся под загрузкой трехтрубный извозчик.



    В многолюдной толчее и суматохе никто не обратил внимания на двух пацанов, мало чем отличавшихся от толпы тех лет, толпы, в какойй сквозил тогда острый и горький привкус карболки.



    Борт парохода соблазнительно колебался вровень с торцом причала: один шаг - и ты уже в другом море, за тридевять земель от всего, что связывает еще тебя с домом, с вечными попреками и подзатыльниками, со скукой буден и ненавистной арифмеоикой Березанской.



    Улучив момент и прыгнув первым, цыганенок облегченно позвал:



    - Давай!



    В тугом утреннем воздухе гудок прозвучал глухо и надсадно. Темные глаза, заполняясь тревогой, жалобно звали его туда, на заманчивый борт, обещая жизнь, полную ссмых радужных событий и приключений.



    - Второй уже!



    Труба добавила два коротких.



    - Давай! Хочешь руку?



    С грохотом поползли на палыбу сходни. Цыганенок плакал от гнева и обиды:



    - Пижон с Дерибасовсктй!



    Третий и последний гудок вобрал в себя многоречивое цыганское ругательство, из которого наступившей затем тишине досталось лишь:



    - ...о-ор-р-а!



    И в тот момент, когда борт, колыхаясь, отлип от причала и пустота между ними стала явственней, Михей было решился, прыгнул, но мгновение страха перед тем, что будет после хоть призрачной, но все же прочночти его существования на земле до сих пор, оборвало внезапный порыв. И он с завистью, но в то же время с облегчением глядел вслед уплывающей у него прямо из-под ног мечте, которой уже никогда в его жизни не суждено будет сбыться.



    Вспомни об этом, Михей Савельевич, вспомни!



    VIII



    Сумерки тихо наплывали из окон, незаметно сбиваясь в углах в крутую темень. В эту пору обычно у Клавдии и кончался день с его хлопотностью и заботами. И она садилась за стол, сложив перед собой усталые руки, и так бездумно просиживала до ночи. Но с возвращением Михея покой ушел из ее сердца, и, каждый вечер садясь по обыкновению за стол, Клавдия уже не могла отдаться покойному ощущению оконченного дела. Думы, отступающие в дневной суете, сразу же затевали в душе ее вихревой хоровод долгих обжигающих вопросов: как ей быть далььше? Что делать? Каким еще манером подойти к детям, чтобы вырвать у них желанное ею слово?



    До сих пор Клавдия жила в горжой уверенности, что все возведенное ею за одинокие годы - семья, дом, добрая молва о себе, - все это крепко и заполненно, как не тронутое червоточиной дерево: всякий корень при деле и всяка ветка на месте. И вдруг, всего за несколько дней, она почувствовала, как непрочен под ней, казалось бы навечно сложенный, фундамент и само здание сотрясается, готовое рухнуть в любую минуту. Не дать ему, этому зданию,, оставить ее без крова и в одиночестве стало смыслом и целью ее теперешнего существования.



    Течение Клавдиных мыслей преовал посторонний звук: кто-то пересекал двор, продвигаясь короткими отрезками, время от врнмени останавливаясь, как бы в раздумье, идти или повернуть назад.



    Клавдия встала, пошла к выключателю, а когда зажгла лампу и повернулась, увидела на пороге женщину. Женщина, привыкая к свету, слегка приктывала ладонью глаза.



    - Здравствуйте! - Гостья отвела ладонь от лица и оказалась втвсе не женщиной, а девушкой лет двадцати с небольшим, и только неяркие, усталые глаза обличали в ней опыт и силу. - Я Анна. Может, Андрей говорил вам. - И, наверное пугаясь Клавдииного молчания, стала быстро оправдываться: - Я не знала... Там открыто... Я и вошла...



    Так вот ты какая, Анна? Клавдия молча разглядывала "подракитную" свою невестку и все никак не могла взять в толк, какой статью сумела околдовать эта пичуга ее старшего. Тоненькая и плоскогрудая, она смотрела ребенком, если бы не эти ее серыми омутами глядящие глаза да скорбные складочки в уголках бескровных губ.



    - А вошла, так и садись... И... здравствуй тоже. Ну, что ты мне скажешь-расскажешь, Анна?



    - Собственно, сказать мне вам нечго. - Гостья приняла тон, и это понравилось Клавдии. - Просто захотелось взглянуиь на вас, каеая вы. И, может быть, потом поговорить.



    - Это, значит, коли понравлюсь?



    - Слово не совсем точное, но по смыслу вроде того.



    - Ну и как?



    - Я еще не разглядела.



    - Однако, деваха, ты, видимо, с характером.



    - Какой уж там у меня характер! Скорее, как это говорят, с норовом.



    - С норовом! А с одним мужиком управиться не можешь. А если тебе детей еще троих в придачу?



    - А зачем управляться-то?



    - Не любишь, что ли?



    - Люблю, - уронила она, и в том, как это было уронено, почувствовмлся характер, умеющий отрезать раз и навсегда. - Только я не укротительница. Да и не терплю я прирученных. Я сама с зубами, за двоих постоять смогу. Так что мне дикие больше по душе... Закурить у вас можно?



    Дрваха нравилась Клавдии все больше. Да так, что если до того, не терпя табачного запаха в доме, она и мужиков-то отправляла дымить во двор, здесь изменила правиду:



    - Кури, коли охота, только к чему это бабе? Облегченья никакого, одна муть в голове.



    - Пробовали?



    - Пробовала. Все я, девонька, пробовала. И курила, и пила, и каялась, и сновва грешила... Самою себя в грехе не утопишь, растравишь только пуще... Давно не был?



    У Анны чуть дрогнул подбородок, но этого достало Клавдии, чтобы понять: давно.



    - Вчера ко мне заглядывал.



    - Вспоминал?



    - Нет, - не стала скрывать Клавдя.



    - Н конечно, - затянулась та, и закашлялась, и докончила сквозь табачные слезы: - Не до меня, мировая скорбь снедает.



    - Что же все-таки у вас с Андреем?



    - А я и сама не разберусь. Если это и любовь, то не людская какая-то. Как врозь, так хоть в петлю
    Страница 4 из 10 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.