LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Стань за черту Страница 8

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    не нам, так детям нашим. Наверное, и нам с вами не всегда сладко жилось только потому, что кто-то, когда-то, не подумав, кому-то что-то простил. Щедрость, так сказать, души проявил. А убытки от этого прекраснодушия приходится покрывать нам, и часто - кровью.



    - На столько-то загадывать.



    - Одним днем только бабочки живут.



    - Да и не вольны мы...



    - Во всем вольны, если захотим и не побоимся.



    - В словах силы нет.



    - Есть. Во всем, что истинно, - есть: и в слове и в деянии.



    - Вашими бы устами да мед...



    - Эх, Клавдия Андреевна, Клавдия Андреевна...



    За этим неровным и внешне бессвязным разговором их и застал Андрей, вдруг появившийся на пороге.



    - Общий бонжур. - Он вопрошающе окинул гостя трезвы моком и повернуся к матери: - Сеньку в городе встретил. Говорит - звала.



    - Старший мой, Андрейка, - объяснила Клавдия Плющу, а сыну кротко кивнула. - Садись, не лишним будешь... Что Семушка?



    - С попом нашим ходит. По физиономии судя, за жизнь философствуют... Чем могу?



    - Вот отца твоего товарищ тоже про письмо спрашивает.



    Мужчины коротко, как бы прицениваясь, взглянули друг на друга, и словно два проводка законтачило: от взгляда к взгляду потянуло светом общности и дружелюбия.



    - Тяпнем на брудершафт, ребенок, - налил в обе рюмки Андрей. - Хоть ты и лыс, как яйцо, в тебе есть что-то от черта.



    - А яи есть, в некотором смысле, сатана... Грешник только-только голос подал, а я уже тут как тут, с расписочкой.



    - Не дави на меня, дитя, я не блокадник... Дай выпить, потом ты бкдешь исповедоваться.



    - Не гони, дед, не гони... Еще успеем... С женщины что возьмешь, а с мужчины можно без околичностей...



    - Льстишь, соскнок. Но в общем ты прав. У них, у женщин, всегда так: на глазах когда - убила бы, с глаз долой - в голос. Непонятный народ.



    - Это и нельзя понять, это почувствовать надо, милый. У меня, извини, к твоему отцу ох как много претензий, больших причем претензий, а вот взглянул я на нее, только взглянул, по пиавде, даже и не слушал после, что она там лепетала, но сразу почуял: не смогу, не выдержу, сдамся.



    - И сдался?



    - Сдался.



    И мужчины захохотали, захохотали раскатисто, в один голос, и слышалось Клавдии в их смехе что-то такое, чем они, словно бы враз и навсеегда отчуждали ее от своих, лишь им одним доступных дум и разговоров, и потому на сердце у нее становилось тускло и неуютно. И, обидчиво уходя в себя, она уже не слышала последующего разговора. Да ей и незачем было слышать его: все, о чем здесь могло говориться, давным-давно известно ей от самого Михея...



    - Рассказывай, маленький, рассказывай...



    - А не пожалеешь?



    - Не жалею, извини, не зову... Давай.



    - Трудненько будет.



    - Смотри, ты меня так заранее напугаешь, что и не страшно будет.



    - Смотри.



    - Ты что, с радио, из отдела "Угадай-ка"?



    - Ну, будь по-твоему. Плесни еще для храбрости.



    - Ох уж эти мне без пяти минут Матросовы. Пей...



    Гость неожиданно отодвинул от себя стопку, посмотрел в сторону Андрея испытующе и с отеческой доверительностью накрыл его ладонь своею:



    - Может быть, дед, без этого?



    - Может быть.



    И та трезвая серьезность, с какой это было сказано, то, присущее лишь вдумчивым и дельным натурам перед началом всякого доброго дела особое выражение, отметившее вдруг лицо сына, озарило душу Клавдии гордой уверенностлю: не пропил ума ее старший, не сгинет в нем крепкая материнская закваска!



    XIII



    "Что же ты можешь рассказать ему, Плющ, - с брезгливой горечью думал, слушая их, Михей, - сверх того, чего ему хватило, чтобы еще до тебя возненавидеть отца родного? Что?"



    Нет, он никогда не винил себя за тот поступок. Мало ли каких дел против совести не совершалось в то дымное и голодное время... Он раскаивался сейчас только в том, что пощадил тогда Плюща - не добил. Не пришлось бы меу - хочешь не хочешь - выслушивать теперь всю эту историю, от начала до конца.



    Ну хорошо, а что сделал бы он, Плющ, в его, Михея, положении? Неужели улегся бы подыхать рядом с ним - с Михеем, вместо того чтобы выпутаться хотя бы самому? Как бы не так!



    Когда там, под Ельней, "мессеры" разогнали их колонну по ближним перелескам и Михей после тягостных блужданий березняками и осинниками Смоленщины с обессилевшим Плющом на спине наконец сложил товарища в случайно йлесной времянке и ушел один, он едва ли думал о том, что тот выживет. Поиому и прихватил с собой, казалось, не нужные уже задыхавшемуся Плющу пожитки и документы, которыми потом и пользовался долгое время.



    И откуда было знать Михею, как гоняли все-таки выжившего Плюща за чужие грехи по этапам и следственным комиссиям, пока показалась в конце концов полная непричастность его к тому давно и безуспешно разыскиваемому Плющу, ктторым жил все эти годы Михей. Не сладок, совсем не сладок был хлеб, каким по милости Михея столько времени давился брошенный им под Ельнею друг.



    Но разве Михей мог предполагать, что все обернется именно так? Тогда почему же каждое случайно оброненное худое слово и всякий случайный, вгорячах сделанный шаг так больно и горько аукается ему сейчас, когда он впервые, наверное, в жизни почувствовал было себя свободным то прошлых грехов?



    Слова по ту сторону двери вот уже третий день заставляли его заново переживать все, что он жадно хотел вычеркнутть из своей жизни и забыть. И в этой их неотвратимости таилось для него каое-то обязательное и жестокое предопределение, миновать которое ему было не дано. И у двоих в комнате за дверью не теплилось к нему ни жалости, ни снисхрждения...



    - Вот таким образом, Андрей свет Михеич.



    - Повезоо мне на папаню...



    - Папаню, милый, не выбирают...



    - И все-таки...



    - В общем, конечно, прямо скажем...



    - И что же теперь ты хочешь от него, сынок?



    - Ничего.



    - Так-таки и ничего?



    - Нет.



    - А как же насчет глаз? Насчет посмотреть, а?



    - Уже и этого не хочу.



    - Толстовец, баптист, так сказать, адвентист седьмого дня?



    - Не в том дело.



    - А в чем?



    - Как тебе объяснить, старикашка, просто, я думаю, ты это сделаешь за меня... Ему и этого достанет.



    - Это как понимать?



    - Видишь ли, наказывать не так уж приятно... Ведь как там ни крути, грешит один, а отвечать приходится многим. Вот мать твоя да и ты сам вроде в стороне, а сколько непокоя уже вошло к вам хотя бы из-за меня. А твой непокой еще в ком-то сказывается, и пошло-поехало, не остановишь. Нет, уж пусть за все с него один спрос будет: здесь, дома. А мне и того хватит, что такая женщина, как Клавдия Андреевна, передо мною согнулась из-за Михея... До сих пор стыдно... Нашеься тоже командор-мститель!



    - Может, и мне совет под занавес кинешь? Тебе что, взял обратный и поехал к жене на блины, а я - как?



    - Один совет у меня - пусть едет. С такой-то ношей по земле ходить тоже не сахар. Ведь это там, так сказать, в прериях, ушел - и концы в воду. А здесь каждый грех его в вас за ним по следам ходит. Хуже кары не придумаешь... Проводи-ка ты меня, Андрей свет Михеич, до вокзала, и распорядимся-ка мы там с тобой в буфете на два куверта.



    - Странный ты ребенок, Плющ.



    - Странствовал много, вот и странный.



    - Тогда пошли.



    - Вперед...



    Хлопнула дверь, и долгая тишина обрушилась на Михея. Голоса их все еще продолжали звучать в нем, тягостнм эхом отдаваясь в висках, так что даже короткая дрёма, время от времени подступавшая к глазам, не дарила его облегчением.



    XIV



    Сейчас, наедине с Клавдией, Марья не прятала своей одинокой немощи в обычном для нее на людях шутовстве. Дряблые, бесформенные складки лица ее водянисто обвисли к шее, мясистые плечи сдвинулись вниз, и вся она словно бы отекала со стула, большая и жалкая, как снежная баба в оттепель.



    - Вот она и вся жизнь, Клавдюха... Будто и не жила... Будто миг один и прошло всего... Чудно. - Одышка мучила ее, и поэтому речь давалась ей с трудом. - Ползу нынче к тебе, а кругом птахи поют, солнышко, море, как подсиненное, так бы и подхватилась с детишками взапуски, только что пуды мои не дозволяют... Чует сердце - помру скоро...



    И хотя видела Клавдия, что последней тоской истекают блеклые Марьины глаза и что, по всему судя, и впрямь недолго осталось той до крайнего дня, не устояла, утешила бездумно:



    - Будет блажить-то! С похмелья, видно...



    - Нет, Клавдюха, не оттого я... Захотела бы - выпила... Пенсию вчера принесли... Да не хочу... Не идет. - Тихой и больной лаской осветилось ее лицо. - Думала - и не вставать уж. Да вспомнила про тебя, встала... Все я в тебя, как в приданный сундук, уложила..._Все думы свои молодые... Память хорошую всю... И легко мне и помирать будет, коли ты жива останешьс.я.. Помру - ты и за себя и за меня поживешь... Михея увидишь. Тоже мне радость... Ты уж прости меня, Клавдюха, разговорилась я напоследок... Не доведется больше. Не приду я, не поднимусь уже... Вот и потерпи, самой так-то придется...



    - И к чему это ты, Марья, песенку свою затянула? День пройдет - все как рукой снимет.



    - Уже не снимет, подружка, никак не снимет... Слышишь, море-окиян нам песенку поет? Тихую такую песенку... А само все ближе, все ближе... Эдаким манером и душу людскую ржа точит... Тихо-тихонечко точит... То одного сточит, другого... А мы смотрим: не меня, не меня, - соседа... А у самих уже на раз дохнуть и осталось... Истекаем ржой в тоску, как берег в море... А в Бога верим не полной душой, а от страха... Потому и не принимает Он наших молитв, а только жалеет часом...



    Только тут и увиделась Клавдии примелькавшаяся всеми своими шутками-прибаутками и неряшливым обликом давняя подружка и пииживальщица тем самым единстуенным существом, которое одним своим присутствием связывало ее со всем, что было для нее дороже всего. И она всполошилась.



    - Марьюшка, да ты и взаправду не в себе! Не пущу я тебя никуда... У меня и отлежишься. Не пуоай ты мея за Бога ради. А я и слушаю, и слушаю. Доктора тебе надо, вот что.



    Но взгляд Марьи, печальный и снисходительный, оборвал ее суету на полудвижении:



    - Сядь, Клавдюха, сядь, кума, авось не жалобиться я к тебе заявилась... Сама знаешь, не плакалась Марья на веку своем никому и плакаться не станет... А до Судного дня отлежусь еще за Быстрой. Там места хватит... Вот и давай без мельтешения, по душе, посидим...



    - Не рви ты мне сердце, Марьюшка!



    - Все там будем, Клавдюха, чего кричать... Помнишь, как застал нас с тобою дождик на Казанскую на покосах? Еще рассказала тогда про все наше с Михейкой... Увидела я - плачешь, поняла: втюрилась девка в моего кудрявого... Век молчала, хоть теперь скажу... Сама я его тебе отдала в белы рученьки, знала: не будет ему со мной доли... Не по евонному плечу срублена... Самм и навела: живи, мол, девонька, радуйся... Да только виновата, не много радости принес тебе... Уж лучше б со мной этак-то, я хоть того стоила... Глядела я на тебя - сеердце кровью обливалось... А кто в ответе? Я... Потому и пошла к тебе урыльники выносить. Голопузых твоих цацкать... Только тебе и невдомек сообразить тогда, что раба я у тебя добровольная... Да и когда тебе соображать-то было... День и ночь, как белка... Не в попрек я тебе, а чтоб знала: отработала Марья тяжести твоей часть.



    - Прости меня, Марьюшка.



    - Все грешнф, Клавдюха. Все под Богом ходим. .. Ношу вдвоем терпели. Так ведь и радость у нас на двоих была... И вот у меня к тебе слово какое имеется... Уж не обессудь.



    - Что ты, Марья? Мне ли...



    - Коли приедет, кланяйся, скажи - поминала, мол, без злой памяти... Не мне судить его... Да и есть ли кому... Не он виноват, а кто - один Господь знает... Нету на нас ни на ком никакой вины! - Она вдруг напряглась вся, и дряблая отечность ее занялась недоброй, но вещей темью. - А чья вина, с того еще спросится, ой еще каким спросом спросится... А Михею кланяйся с добром... Пойду.



    - Провожу, Марьюшка! Да и посижу с тобой. Совсем ты у меня больная.



    - Незачем, кума, сама дойду. - Грузно поднимаясь, она оперлась о стол, и тот протяжно заскрипел под ее тяжестью. - Пускай кумы слободские и раз не порадуются, что Марью слабосильной видели... Нет, болезные, не утешу... Без слезы концы отдам, без голоса.



    Марья двинулась к выходу, на прооге встала, будто обернурься желая, но вышла, не обернулась, и враз и навсегда вынесла с собою что-то такое, чему уже не было сюда возврата.

    Страница 8 из 10 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.