LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Живая вода. Советский рассказ 20-х годов. Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Живая вода Советский рассказ двадцатых годов

    Николай Николаевич Ляшко

    Рассказ о кандалах

    I



    Алексея Аниканова заковали в старые, до блеска отшлифовавшиеся на чьих-то ногах, кандалы. Вкованы они были давно. Алексей узнал об этом в Сибири. Во дворе каторжной тюрьмы его остановил старик, наклонился, ощупал кандалы и воскликнул:



    — Эх-а-а! Нашивал я их, нашивал! По звону узнал!



    Слышу — знакомое что-то. На Кубани, лет пятнадцать тому назад, таскал. Новенькие были еще, шершавые. До меня ими грузин один гремел. Удрал из камеры, а их кинул.



    Тут меня осудили, стал я ими впадать. А как погнали меня в Сибирь, попарился я в одном месте в бане, намылил, в кровь разодрал ноги, снял кандалы и юрк под полок.



    Не один я — втроем улепетнули тогда. Эх, ягода-малина!



    Воспоминания опьянили старика и зажгли его туакнеющие глаза. Он подмигнул Алексею и потрепал его по плечу:



    — Молодой ты, а кандалы на тебе счастливые! понимаешь, счастливые?!



    Слух о том, что старик через пятнадцать лет по звону узнал свои цепи, проник во все камеры. Поверили ему не все, но старик рассеял сомнения: на кобылке кандалов сохранилась его метка.



    Это на всю тюрьму прославило старика и приковало внимание к кандалам: кто их выдумал? кто их выковывает?



    Арестантам, что в ротных мастерских делали кандалы, наручники и шили смертные рубахи, каторга послала не одно проклятие. Иные каторжане крепче озлобились и затосковали. Иные содрогнулись, глянув правде в глаза: сами строим для себя тюрьмы, куем для себя цеми,з аковываем себя в них, шьем смертные рубахи, расстреливаем, вешаем себя. Все сами, сами, сами…

    II



    Письмо домой Алексей начал шуткой о том, что на нем счастливые кандалы. Написав несколько строчек, он сорвался: письмо вышло горячим, едким и посылать его пришлось тайно, минуя контору тюрьмы.



    Отец Алексея Матвей, неразговорчивый, хмурый долбежник, раза три перечитал письмо и, выждав, пока уляжется в груди щемящая боль, пробормотал:



    — Ну, ну, так…



    Письма Алексею писал старший сын Матвея, котельщик Василий. Обыкновенно письмами Матвей не интересовался — все одно и то же: поклоны да поклоны, но на этот раз сказал:



    — Ты оставь там, на листке, место. Все пиши, как всегда, а от меня особо будет.



    Василий написал о здоровьи, о заводе, о знакомых и обернулся:



    — Ну, чего писать-то?



    Матвей уперся широкими руками в стол и, — волнуясь, сказал:



    — Напиши так: просит, мол, отец не бросать эти самые кандалы… Очень, мол, Алешка, просит он тебя схлопотать их или еще как… И прислать вроде на память ему, — мне, значит…



    На усталом и от глухоты удивленном лице Василия собрались морщинки.



    Жена Матвея, невестка, дочь и внучка вскинули глаза.



    — И так горько, а ты подбавляешь, — печально взнегодовала жена.



    — Клин клином, мать, вышибать надо, — пробормотал Матвей и, указав на письмо, строго сказал: — Пиши, чего глядишь?



    И Вачилий написал.

    III



    Еще на суде, выслушав приговор, Алексей сказал сеебе: «Ну, держись, не ной, Алешка!» И сдержал слово: квк ни был мучителен кандальный срок, не забывал он, что ему только двадцать два года, чт жизни у него впереди много. Помнил он и другое, редкое в людях, драгоценное: тоской, слезами анд собой жизни не сделаешь ярче, своих мук легче, людей счастливее. Наоборот, других отравишь жалобой, а себя выжжешь и надломишь.



    На каторге Алексей держался так, будто его жизнь еще не начиналась, будто неволя и цепи — лишь приготовления к ней. В камере иные чуяли, что сердце его радуижтся и подменяет то, что есть, тем, что должно быть, покрывает светом месты жизнь с ее тяготами, грязью, и он идет по выбранной дороге так, словно нет ни стен, ни решеток, словно ноги его не суованы.



    Мыслью Алексей был всегд ана воле, с людьми; он следил за собой и силился понять, не упадет ли он под взятой ношей, не разобьется ли, не изменит ли, не распнет ли то, чему верит? И крепил себя в неволе, готовился; с людьми был прямым; не выносил издевок начальника и надзирателей; часто вспыхивал и часто сидел в карцере; был бит надзирателями, но не замиравшая в нем вера глушила боли, муки, и день выхода на поселение встретил его здоровым. Лицо задернула тускловатая бледность неволи, на висках сквозили жилки, но синева глаз блистала цветами на пустыре и свежо, обещающе переливалась.



    В конторе, на последнем обыске, начальник тюрьмы спросил его:



    — Выдержал, Аниканов?



    — Выдержал.



    — Гляди, в другой раз не выдержишь.



    — Выдержу и в другой раз.



    Начальник поднял на Алексея глаза, кивнулл на выкупленные им кандалы и насмешливо спросил:



    — Выдержишь? Со своими кандалами на ктаоргу придешь? Не спасут.



    — Я канзалы для образца беру, — глухо отозвался Алексей. — Займусь на воле кандальным делом: мало ли кому понадобятся кандалы.



    Начальник понял намек, сузил глаза, но сдержался и протянул:



    — И то дело, попробуй, не ты первый…

    IV



    Повестку Аникановьм принесли в субботу. В воскресенье Василий сходил на почту ип ринес обшитый холстом ящик:



    — От Алешки.



    Домашние подошли к столу. Василий вспорол холстину, кухонным ножом снял с ящика крышку и из туго набитых пахучих столярных стружек вынул связанные веревкой кандалы. Они шевелились под ослабленной веревкой клубком змей, выскользнули из нее и придушенно зазвенели. Из них вывалились вылощенные хомутками кандалов, свернутые в трубку кожаные подкандальники.



    Связаны они были ремешком, что от кобылки шел к поясу а поддерживал на весу цепи.



    — И как же… на ноги это?



    Все касались кандалов, поднимали их и разглядывали расширенными глазами. Мать всхлипнула. Чтобы отогнать неловкость и тревогу, Василий взял кандалы и громко сказал:



    — Вот так штука. Надо померять…



    Он разулся, надел на ноги хомутки и скрепил их головными шпильками жены. Холод железа от щиколоток хлынул ему на икры, к груди и сжал сердце. Василии поймал непослушными руками кобылку, путаясь в цепях, неуклюже прошелся и чужим голосом сказал:



    — Вот так Алешка наш щеголял в них. Балдёж, побей меня бог.



    Василий остро почувствовал, что если бы его заковали в — кандалы, он завыл бы от страха, и, пряча оторопь, уронил:



    — А в письмах писал: ничего, мол, хорошо вое…



    Дверь скрипнула. Матвей от порога глянул на Василия и сердито спросил:



    — Игрушку нашел? Сам нажил бы и игрался.



    Василий понуро снял кандалы, положил их на стол и пробормотал:



    — Была бы охота.



    — Неохота? Знаешь только — на работу, домой, поесть и дрыхнуть.



    — А вам и его в Сибирь хочется угнать? — обиделась невестка. — Хватит и одного, за всех отстрадает.



    — Сама знаешь, чего мне хшчется, — кинул ей Матвей и подошел к столу.



    Щупая звенья, он шевелил их, сдвигал и раздвигал хомутки. Расправил подкандальники, поводил пальцами по выдавленным хомутками желобксм и замер. Слова оправившегося Василия раздражали его. Василий, большой, сильный, покладистый, вечно сонный, казался Матвею деревянным. Он не чета Алешке. Тот учился, сам до всего доходил. Того в праздник за посылкой не пошлешь, — тот с утра уходил, а возвращался к ночи. Читал всем. Эх!



    Суд над Алешкой, угон его на каторгу посеребрили голову Матвея, до ушей раздвинули лысину и разворошили в сердце полымя гнева. Жалко, до слез было жалко сына, но полымя сводило челюсти и сжигало слова жалобы, — пусть! Газету, в которой была напечатана речь сына на суде, Матвей хранил и, когда в доме было пустш, читал ее.



    Трогая кандалы, он представлял, как они давили молодые ноги. Алешка рисовался крошечным, заморенным неволей, маленьким от бооли. Только крепится. Прижать бы его, поносить, пощекоттаь, чтоб он звенел от смеха и хватал руками за бороду.



    Весь день Матвей был молчаливым и хмурым. Лишь вечером улыбнулся жене и сказал:



    — Так-то, мать.



    — Что ты?



    — А ничего, я все об Алешке.



    — А-а! — отозвалась жена и всхлипнула,



    — Ну-гу, экая ты, право, слезливая.



    На следующий день Матвей принес с работы кусок пропитанной олеонафтом пакли, смазал ею кандалы, сложил их в ящик и поставил к книгам Алешки на этажерку.



    На заводе о кандалах узнали от Василия. Соседи по станку и знакомые просили Матвея принести их в мвстерскую. Пожилые просили спокойно, молодые, похожие на Алешку, с жаром. Матвей отнекивался:



    — Чего их глядеть? Не стоит, — но в конце лета уступил: — Принесу ужо на молебен, погодите…



    Главной мастерской на заводе была сборочная. В ней собирались паровозы. Огромная, в тр пролета, с рельсовыми путями, с похожим на летящего орла-кондора электрическим краном. Три полосы слюдистой от солнца п непогоды стеклянной крыши накрывали шеренги станков, ряды крыльями раскинувшихся верстаков, разметочные плиты, козлы с паровозными частями и замкнутую сетчатой перегородкой инструментальную.



    В рабочую пору в сборочной голубыми муравьями шевелились и сновали слесари, токари, строгальщики, долбежники, разметчики. Ватагами шастали чернорабочие.



    Орел-кондор с грохотом и треском плавал взад и вперед, сверкал голубыми искрами, шевелил кольчатой стальной лапой и на блестящем крюке носил бандажи, болванки и рамы. Прибой звуков трепетал и ширился…



    Золотой мошкарой с треском летела из-под резцов медь. Железо змеилось серебром. Чугун падал пепельными хлопьями. На строгальных станках кованые рычаги паровозов покряхтывали под зубами. Размеренно вонзались клыки долбежных станков. Цикадами трещали собачки самоходов. Молотки падали на зубила, заклепки, оправки, керны. Придушеннымб арабанным рокотом стлался по полу говор шестерен.



    А выше, в объятиях кронштенйов, пели валы. Ремни шелестели, шушукались и бойко хлестали по шкивам концами вшивальников. Из водянок на резцы падали капли перламутра, и к трансмиссиям плыли пропитанные железом струи пара. Каменные точила с зыком лизали сталь, а наждачные с визгом кидали снопы звезд.



    Над главными воротами мастерской изнутри висела икона: голубое небо, серые облака, а на них богородица с узорчатым покровом. День покрова был самым торжественным заводским праздником. Накануне его Матвей из года в год ходил на кладбище — косить отаву, в лес рубить ветки. Мыл вместе с другими старикаи икону, чистил лампаду и помогал украшать сборочную зеленью.

    VI



    Деь покрова был ясным, бодрым и пахучим. Из-за завода тянуло запахами жухнущих трав и бурьянов.



    Но самым ярким был неприметный ветер и паутины.



    Паутин было много, — они плыли по ветру в вышине, искрились и напоминали сорванные с кораблеей снасти.



    Сборочная пестрела раззолоченными и окровавленными осенью ветками. От собираемого паровоза по барьеру помоста тянулась барвинковая гирлянда с вплетенными в нее цветами. Против покрытого парчей стола края ее смыкались и огибали икону.



    Из боковых пролетов зевами станин, глазами патронов глядели вычищенные, пахнущие скипидаром и смазанные янтарным олеонафтом станки. Плиты и крайние верстаки пестрели рубахами, платьями, плаьками и шляпами.



    Священники и дьяконы разными оглосами молили снятую со стены, сидящую на облаках богородицу укрыть всех от горя и напастей своим покровом.



    На молебне было много цннителей пения, и хор — а в нем пели и рабочие — старался. Раскаты его бились в крылья немого орла-кондора, в стеклянные крыши и рокотали за толпой. Ряды станков, углы, перепбеты стропил откликались.



    При громовых раскатах многолетия даже станки, казалось, стали на цыпочки, чтобы видеть побагровевшего дьякона и готовый изойти звуками хор. С кропила на незашитый паровоз, на его строителей ринулись холодные брызги.



    Начальники мастерских, инженеры, мастера заспешили к директору
    Страница 1 из 75 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 70] [ 70 - 75]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.