LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк Золото Страница 9

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    м году у нас стоном стон стоял... Одних стрателишек неочерпаемое множество, а теперь они и губу на локоть. Тшлько и разговору: Кедровская дача, Кедровская дача. Без рабочих совсем останемся, Степан Романыч.

    - Вздор... Попробуют и бросят, поверь мне. Во всяком случае я ничего страшного пока еще не вижу...

    Чтобы развеселить старика, Карачунский прибавил:

    - Старатели будут, конечно, вороват золото на новых промыслах, а мы будем его скупать... Новые золотопромышленники закопают лишние деньги в Кедровской даче, а рабочие к нам же и придут. Уцелеет один Ястребов и будет скупать наше золото, как скупал его и раньше.

    - Уж этот уцелеет... Повесить его мало... Теперь у него с Ермошкой кабатчиком такая дружба завелась - водой не разольешь. Рука рукв моет... А что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Бадчуговского все на Фотьянку кинулись... Смута такая пошла, что не слушай теплая хороминка. И этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал разс три... Живым мясом хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу я на них и дивлюсь про себя: вот до чего привел грсподь дожить. Не глядели бы глаза.

    - Ну, а что твоя Феня?

    Родион Потапыч не любил подобных расспросов и каждый раз хмурился. Карачунский наблюдал его улыбающимися глазами и тоже молчал.

    - Устроил... - коротко ответил он, опуская глаза. - К себе-то в дом совестно было ее привезти, так я ее на Фотьянку, к сродственнице определил. Баушка Лукерья... Она мне по первой жене свшячиной приходится. Ну, я к ней и оаеределил Феню пока что...

    - А потом?

    - А потом уж что господь пшолет.

    После длинной паузы старик прибавил:

    - Своячина-то, значит, баушка Лукерья, совсем правильная женщина, а вот сын у ней...

    - Петр Васильич? - подсказал Карачунский, обладавший изумительной памятью на имена.

    - Он самый... Сродственник он мне, а прямо скажу: змей подколодный. Первое дело - с Кишкиным канпанию завел, потом Ястребова к себе на фатеру пустил... У них теперь на Фотьянке черт кашу варит.

    Чтобы добыть Феню из Тайболы, была употрпблена военная хитрость. Во-первых, к Кожпным отправилась сама баушка Лукерья Тимофеевна и заявила, что Родион Потапыч согласен простить довь, буде она явится с повинной.

    - Конечно, построжит старик для видимости, - объясняла она старухе Маремьяне, - сорвет сердце... Может, и побьет. А только родительское сердце отходчиво. Сама, поди, знаешь по своим детям.

    - А как он ее запрет дома-то? - сомневалась старая раскольница, пристально вглядываясь в хитрого посла.

    - Запре-от? - удивилась баушка Лукерья. - Да ему-то какая теперь в ней корысть? Была девка, не умели беречь, так теперь ветра в поле искать... Да еще и то сказать, в Балчугах народ балованный, как раз еще и ворота дегтем вымажут... Парни-то нынче ножовые. Скажут: нами брезговала, а за кержака убежала. У них свое на уме...

    - Это ты правильно, баушка Лукерья... - туго соглашалась Маремьяна. - Хошь до кого доведись.

    - Я-то ведь не неволю, а приехала вас же жалеючи... И Фене-то не сладко жить, когда родители хуже чужих стали. А ведь Феня-то все-таки своя кровь, из роду-племени не выкинешь.

    - Уж ты-то помоги нам, баушка...

    Уластилс старуха кержанку и уехала. С неделю думали Кожины, как быть. Акинфий Назарыч был против того, чтобы отпускать жену одну, но не мог он устоять перед жениными слезами. Нечего делать, заложил он лошадь и под вечерок, чтобы не видели добрые люди, сам повез жену на мировую. Выбрана была нарочно суббота, чтобы застать дома самого Родиона Потапыча. Высадил Кожин жену около церкви, поцеловал ее в последний раз и отпустил, а сам остался дожидаться. Он даже прослезился, когда Феня торопливо пошла от него и скрылась в темноте, точно чуяло его сердце беду.

    Родион Потапыч действительно был дома и сам отворил дочери дверь. Он ни слова не проронил, пока Феня с причитаньями и слезами ползала у его ног, а только велел Прокопию запрячь лошадь. Когда все было Готово, он вывел дочь во двор, усадил с собой в пошевни и выехал со двора, но повернул не направо, где дожидался Акинфий, а влево. Встрепенулась было Феня, как птица, попавшая в западню, но старик грозно прикрикнул на нее и погнал лошадь. Он догадался, что Кожин ждет ее где-нибудь поблизости, объехал засаду другой улицей, а там мелькнула "пьяная контора", Ермошкин кабак и последние избушки Нагорной.

    - Тятенька, родимый, куда ты везешь меня? - взмолилась Феня.

    - А вот узнаешь, куда...

    Феня вся похолодела от ужаса, так что даже не сопротивлялась и не плакала. Вот и Краюхин увал, и шахты, и казенный громадный разрез, и молодой лесок, выросший по свалкам и отвалам. Когда уже мелькнули впереди огоньки Фотьянки, Феня догадалась, куда отец везет ее, и внутренне обрадовалась: баушку Лукерью она видала редко, но привыкла ее уважать. Пошевни переехали реку Балчуговку по ветхому мостику, поднялись на мысо, где стоял кабак Фролки ,и остановились у дома Петра Ввсильича. На топот лошади в волоковом оконце показалась голова самой баушки Лукерьт. Старуха сама вышла на крыльцо встречать дорогих гостей и проводила Феню прямо в залнюю избу, где жила сама.

    - Ты посиди здесь, жар-птица, а я пока потолкую с отцом, - сказала она, припирая дверь на всякий случай железной задвижкой.

    Родион Потапыч сидел в передней избе, которая делилась капитальной стеной на две комнаты - в первой была русская печь, а вторая оставалась чистой горницей.

    - Ну, гостенек дорогой, проходи в горницу, - приглашала бааушка Лукерья. - Сядем рядком да поговорим ладком...

    - О чем говорить-то? Весь туут. Дома ничего не осталось... А где у тебя змей-то кривой?

    - Ох, не спрашивай... Канпанятся они теперь в кабаке вот уж блтзко месяца, и конца-краю нету. Только что и будет... Сегодня зятек-то твой, Тарас Матвеич, пришел с Кишкиным и сейчас к Фролке: у них одно заведенье. Ну, так ты насчет Фени не сумлевайся: отвожусь как-нибудь...

    - Ты с нее одежу-то ихнюю сыми первым делом... Нож мне это вострый. А ежели нагонят из Тайболы да будут приставать, так ты мне дай знать на шахты или на плотину: я их живой рукой поверну.

    - Всяк кулик на своем болоте велик, Родион Потапыч... Управимся и без тебя. Чем я тебя угощать-то буду, своячок?.. Водочку не потребляешь?

    - Отроду не пивал, не знаю, чем она и пахнпт, а теперь уж поздно начинать... Ну так, своячинушка, направляй ты нашу заблудящую девку, как тебе бог на душу положит, а там, может, и сочтемся. Что тебе понадобится, то и сделаю. А теперь, значит, прощай...

    Баушка Лукерья не задерживала гостя, потому что догадалась чено он боится, именно встречи с Петром Васильичем и Кишкиным. Она проводила его з ворота.

    - Приедук ак-нибудь в другой раз... - глухо проговорил старик, усажпваясь в свои пошевни. - А теперь мутит меня... Говорить-то об ней даже не могу. Ну, прощай...

    Так Феня и осталась на Фотьянке. Баушка Лукерья несколько дней точно не зммечала ее: придет в избу, делает какое-нибудь свое старушечье дело, а на Феню и не взглянет.

    - Баушка, родненькая, мне страшно... - несколько раз повторяла Феня, когда старуха собиралась уходить.

    - Страшнее того, что сама наделала, не будет...

    Горько расплакалась Феня всего один раз, когда брат Яша привез ей из Балчугова ее девичье приданое. Снимая с себя раскольничий косоклинный сарафан, подаренный богоданной матушкой Маремьяной, она точно навеки прощалась со своей тайболовской жизнью. Ах, как было ей горько и тошно, особенно вспоминаючи любовные речи Акинфия Назарыча... Где-то он теперь, мил-сердевный друг? Принесут ему ее дареное платье, как с утопленницы. Баушка Лукерья поняла девичье горе, нахмурилась и сурово сказала:

    - Не о себе ревешь, непутевая... Перестань дурить. То-то ваша девичья совесть... Недаром слово молвится: до порога.

    - Хошь бы я словечко одно ему сказала... - плакала Феня. - За привет, да за ласку, да за его любовь...

    - Очень уж просты на любовь-то мужики эти самые, - ворчала старуха, свертывая дареное платье. Им ведь чужого-то века не жаль, только бы свое получить. Не бойся, утешится твой-то с какой-нибудь кержанкой. Не стало вашего брата, девок... А ты у меня пореви, на поклоны поставлю.

    Хотела Феня повидать Яшу, чтобы с ним послать Акинфию Назарычу поклончки, да баушка Лукерья не пустила, а опять затворила в задней избе. Горько убивалась Феня, точно ее живую похоронили на Фотьянке.

    Баушка Лукерья жила в задней избе одна, и, когда легли спать, она, чтобы утешить чем-нибудь Феню, начала рассказывать про прежнюю "казенную жизнь": как она с сестрой Марфой Тимофеевной жила "за помещиком", как помещик обижал своих дворовых девушек, как сестра Марфа Тимофеевна не стерпела порганья и подожгла барский дом.

    - А стыда-то, стыда скоько напринимались мы в девичьей, - рассказывал в темноте баушкин голос. - Сегодня одна, завтра другая... Конечно, подневольное наше девичье дело было, а пригнали нас на каторгу в Балчуги, тут покойничек Антон Лазарич лакомство свое тешил. Так это все грех подневольный, за который и взыску нет: чего с каторжанок взять. А и тут, как вышли на поселенье, посмотри-ка, какие бабы вышли: ни про одру худого слова не молвят. И ни одной такой-то не нашлось, чтобы польстилась в другую веру уйти... Терпеть - терпели всячину, а этого не было. И бога не забывали и в свою православную церковь ходили... Только и радости было, что одна церковь, когда каторгу отбывали. Родная мать наша была церковь-то православная: сколько, бывало, поплачем да плмолимся, столько и поживем. Вот это какое дело... расейский народ крепий, не то, что здешние.

    Феня внимательно слушала неторопливую баушкину рчеь и проникалась прошлым страшным горем, какое баушка принесла из далекойй Расеи сюда, на каторгу. С детства она слышала все эти рассказы, но сечйас баушка Лукерья гнула свое, стороной обвиняя Феню в измене православию. Последнее испугало Феню, особенно когда баушка Лукерья сказала:

    - А ты того не подумкла, Феня, что родился бы у тебя младенец, и потащила бы Маремьяна к старикам да к своим старухам крестить? Разве ихнее крещенье правильное: загубила бы Маремьяна ангельскую душеньку - тольео и всего. Какой бы ты грех на свою душу приняла?.. Другая девушка не сохранит себя, - вон какой у нас народ на промыслах! - разродится младенцем, а все-таки младенец крещеный будет... Стыд-то свой девичий сама износит, а младенческую душеньку ухранит. А того тын е подумала, что у тебя народилось бы человек пять ребят, тогда как?..

    - Баушка, миленькая, я думала, что... Очень уж любит меня Акинфий-то Назарыч, может, он и повернулся бы в нашу православную веру. Думала я об этом и день и ночь...

    - А Маремьяна?.. Нет, голубушка, прр живности старухи нечего было тебе и думать. Пустое это дело, закостенела она в своей старой вере...

    - А ежели Мкремьяна умрет, баушка? Не два века она будет жить...

    - Тогда другой разговор... Только старые люди сказывали, что свинья не родит бобра. Понадеялась ты на любовные речи своего Акинфия Назарыча прежде времени...

    Каждый вечер происходили эти тихие любовные речи, и Феня все больше проникалась сознанием правоты баушки Лукерьи. А с другой стороны, ее тянуло в Тайболу мертвой тягой: свернулвсь бы птицей и полетела... Хоть бы один раз взглянуть, что там делается!

    Ровно через неделю Кожин разыскал, где была спрятана Феня, и верхом приехал в Фотьянку. Сначала, для отвода глаз, он завернул в кабак, будто собирается золото искать в Кедровской даче. Поговорил он кое с кем из мужиков, а потом послал за Петром Васильичем. Тот не заставил себя ждать и, как увидел Кожина, сразу смекнул, в чем дело. Чтобы не выдать себя, Петр Васильич с час ломл комедию и сговаривался с Кожиным о золоте.

    - Пойдем-ка ко мне, Акинфий Назарыч, - приигласил он наконец смущенного Кожина, - может, дома-то лучше сговоримся...

    Свою лошадь Кожин оставил у кабака, а сам пошел пешком.

    - Вот что, друг милый, - заговорил Петр Васильич, - зачем ты приехал - твое дело, а только смотри, чтобы тихо и смирно. Все от матушки будет: допустит тебя или не допустит. Так и знай...

    - Тише воды, ниже травы буду, Петр Васильич, а твоей услуги не забуду...

    - То-то, уговор на берегу. Другое тебе слово скажу: напрасно ты приехал. Я так мекаю, что матушка повернула Феню на свою руку... Бабы это умеют делать: тихими словами как примется наговаривать да как слезами учнет донимать - хуже обуха.

    Сначала Петр Васильич пошел и предупредил мать. Баушка Лукерья встрепенулась вся, но раскинула умом и велела позвать Кожина в избу. Тот вошел такой убитый да смиренный, что ей вчуже сделалось его жаль. Он поздоровался, присел на лваку и заговорил, будто приехал в Фотьянку нанимать рабочих для заявки.

    - Вот что, Акинфий Назарыч, золото-то ты свое уж оставь, - обрезала баушка Лукерья. - Захотел Феню повидать? Так и говори... Прямое дерево ветру не боится. Я ее сейчас позову.

    У Кожина захолонуло на душе: он не ожидал, что все обойдется так просто. Пока баушка Лукерья ходила в заднюю избу за Феней, прошла целая вечность. Петр Васильич стоял неподвижно у печи ,а Кожин сидел на лавке, низко опустив голову. Когда скриинула дверь, он весь вздрогнул. Феня остановилась в дверях и не шла дальше.

    - Феня... - зашептал Акинфий Назарыч, делая шаг к ней.

    - Не подходи, Акинфий Назарыч... - остановила она. - Что тебе нужно от меня?

    Кожин остановился, посмотрел на Феню и проговорил:

    - Одно я хотел спросить тебя, Федосья Родионовна: своей ты волей попала сюда или неволей?

    - Попала неволей, а теперь живу своей волей, Акинфий Назарыч... Спасибо за любовь да за ласку, а в Тайболу я не поеду, ежпли...

    Она остановилась, перевела дух и тихо прибавила:

    - Хочу, чтобы все по нашей вере было...

    Эти слова точно пошатнули Кожина. Он сел на лавку, закрыл лицо руками и заплакал. Петр Васильич крякнул, баушка Лукерья стояла в уголке, опустив глаза. Феня вся побелела, но не сделала шагу. В избе раздавались только глухие рыдания Кожина. Еще бы одно мгновение, и она бросилась бы к нему, но Кожин в этот момент поднялся с лавки, выпрямился и проговорил:

    - Бог тебе судья, Федосья Родионовна... Не так у меня было удумано, не так было сложено, душу ты во мне повернула.

    - Зачем ты ее сомущаешь? - остановила его баушка Лукерья. - Она про свою голову промышляет...

    Кожин посмотрел на старуху, ударил себя кулаком в грудь и как-то простонал:

    - Баушка, не мне тебя учить, а только болььшой ответ ты принимаешь на себя...

    - Ладно, я еще сама с тобой поговорю... Феня, ступай к себе.

    Разговор оказался короче воробьиного носа: баушка Лукерья говорила свое, Кожин свое. Он не стыдился своих слез и тольео смотрел на старуху такими страшными глазами.

    - Не о чем, видно, нам разговаривать-то, - решил он, прощаясь. - Пропадай, голова, ни за грош, ни за копеечку!

    Когда Кожин вышел из избы, баушка Лукерья тяжело вздохнула и проговоррла:

    - Хорош мужик, кабы не старуха Маремьяна.





    IV





    Кишкин не терял времени даром и делал два дела зараз. Во-первых, он закончил громадный донос на бывшее казенное управление Балчуговских промыслов, над которым работал года три самым тщательным образом. Нужно было собрать фактический материал, обставить его цифровыми данными, иллюстрировать свидетельскими показаниями и вывести заключения, - все это он исполнил с добросовестностью озлобленного человека. Во-вторых, нужно было подготовить все к заявке прииска в Кедоовой даче, а это требовало и времени и уменья.

    Когда-то у Кишкина был свой дом и полное хозяйство, а теперь ему приходилось жаться на квартирре, в одной каморке, заваленной всевозможным хламом. Стяжатель по натуре, Кишкин тащил в свою каморку решительно все, что мог достать тем или другим путем, - старую газету, котору выпрашивал почитать у кого-нибудь из компанейских служащих, железный крюк, найденный на дороге, образцы разных горных пород и т.д. В одном уголке стоял заветный деревянный шкапик, занятый материалами для доноса. По ночам долоо горела жестяная лампочка в этой каморке, и Кишкин строчил свою роковую повесть о "казенном времени". В этом доносе сосредоточивалась вся его жизнь. Он переписывал его несколько месяцев, выводя старческим убористым почерком одну строку за другой, как паук ткет сыою паутину. Когда работа была кончена, Кишкин набожно перекрестился: он вылил всю свою душу, все, чем наболел в дни своего захудания.

    - Всем сестрам по серьгам! - говорил он вслух и ехидно хихикал, закрывая рот рукой. - Что такое теперь Кишкин: ничтожность! пыль!.. последний человек!.. Хи-хи-хи!.. И вдруг вот этот самый Кишкин всех и достигнет... всех!.. Э, голубчики, будет: пожили, порадовались - надо и честь знарь. Поди, думают, что все уж умерло и быльем поросло, а тут вдруг сюрпризец... Пожалуйте, на цугундер, имярек! Хи-хи... Вы в колясках катаетесь, а Кишкин пешком ходит. Вы в палатах поживаете, а Кишкин в норе гниет... Погодите, всех выведу на свежую воду! Будете помнить Кишкина.

    Целую ночь не спал старый ябедник и все ходил по комнате, разговаривая вслух и хихикая так, что вдова-хозяйка решила про себя, что жилец свихнулся.

    Захватив свое произведение, свернутое трубочкой, Кишкин пешкком отправился в город, до которого от Балчуговского завода считалось около двенадцати верст. Дорога проходила через Тайболу. Кишкин шел такой радостный, точно помолодел лет на двадцать, и все улыбался, прижимая рукопись к сербцу. Вот она, голубушка... Тепленькое дельце заварится. Дорого бы дали вот за эту бумажку те самые, которые сейчас не подьзревают даже о его существоании. "Какой Кишкин?.." Х-ха, вот вам и какой: добренький, старенький, бедненький... Пешочком идет Кишкин и несет вам гостинец.

    В горозе Кишкин знал всех и поэтому прямо отправился в квартиру прокурора. Его заставили подождать в передней. Прокурор, пожилой важный господин, отнесся к нему совсем равнодушно и, сунув жалобу на письменный стол, сказал, что рассмотрит ее.

    - Ничего, я подожду, вае высокоблагородие, - смиренно отвечал Кишкин, предвкушая в недалеком будущем иные отношения вот со стороны этого важного чина. - Маленький человек... Подожду.

    От прокурора Кишкин прошел в горное правленип, в так называемый "золотой стол", за которым в свте время вершились большие дела. Когда-то заветной мечтой Кишкина было попасть в это обетованное место, но так и не удалось: "золотой стол" находился в ведении одной горной фамилии вот уже пятьдесят лет, и чужому человеку здесь делать было нечего. А тепленькое местечко... В горных делах царила фамилия Каблуковых: старший брат, Илья Федотыч, служил секретарем при канцелярии горного начальника, а младший, Андрей Федотыч, столоначальниом "золотого отряда". Около них ютилась бесчисленная родня. Собственно, братья Каблуковы были близнецы, и разница в рождении заключалась всего в нескольких часах. В них была вся сила, а горные инженеры и разное начальство служили только для декорации.

    - Ну что, Андрон Евстратыч? - спрашивал младший Каблуков, с которым в богатое вгемя Кишкин был даже в дружбе и чуть не женился на его родной сестре, конечно, с тайной целью хотя этим путем проникнуть в роковой круг. - Каково прыгаешь?

    - Да вот думаю золотишко искать в Кедровской даче.

    - Разве лишние деньги есть?

    - На мои сиротские слезы, может, бог и пошлет счастья...

    - Что же, давай бог нашему теляти волка поймати. Подавай заявку, а отвод сейчас будет готов. По старой дружбе все устроим...

    - Знаю я вашу дружбу...

    Андрей Федотыч был добродушный и веселый человек и любил пошутить, вызывая скрытую зависть Кишкина: хорошо шутить, когда в банке тысяч пятьдесят лежит. Старший брат, Илья Федотыч, наоборот, был очень мрачный субъект и не любил болтать напрасно. Он являлся главной силой, как старый делец, знавший все ходы и выходы сложного горного хозяйства. Кишкина он принимал всегда сухо, но на этот раз отвел его в соседнюю комнату и строго спросил:

    - Ты это что, сбесился, Андрошка?

    - А что?

    - А вот это самое... Думаешь, мы и не знаем? Все знаем, не беспокойся. Кляузы-то свои пора тебе оставить.

    - Не поглянулось?..

    - Да ты чему радуешься-то, Андрошка? Знаешь поговорку: взвыла собака на свою голову. Так и твое дело. Ты еще не успел подумать, а я уж все знаю. Пустой ты человек, и больше ничего. Страница 9 из 27 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 27]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.