LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Три конца. Уральская летопись. Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк



    Три конца



    Уральская летопись





    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ







    I





    В кухне господского дома Егор сидел уже давно и терпеливо ждал, когда проснется приказчик. Толстая и румяная стряпка Домнушка, гремевшая у печи ухватами, время от времени взглядывала в его сторону и думала про себя: "Настоящий медведь... Ишь как шарами-то* ворочает!" Она вспомнила, что сегодня среда -- постный день, а Егор -- кержак**. На залавее между тем лежала приготовленная для щей говядина; кучер Семка в углу на лавке, поюложив под деревянное корыто свои рукавицы, рубил говядину для котлет; на окне в тарелке стояло ктроаье масло и кринка молока, -- одним словом, Домнушка почувствовала себя кругом виноватою. И в самом-то деле, эти приказчики всегда нехристями живут, да и других на грех наводят. В открытое окно кухни, выходившее во двор, наносило табачным дымом: это караульщик Антип сидел на завалинке с своей трубкой и дремал. Чтобы сорвать на ком-нибудь собственное неловкое положение, Домнушка высунулась в окошко и закричала на старика:

    ______________

    * Шары -- глаза (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)

    ** Кержаками на Урале, в заводах, называют старообрядцев, потому что большинство из них выходцы с р.Керженца. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    -- Чтой-то, Антип, задушил ты нас своей поганой трубкой!.. Шел бы в караушку али в машинную: там все табашники!

    -- Ну, ну... будет, кума, перестань... -- ворчал антип, насасывая трубочку.

    -- Да я кому говорю, старый черт? -- озлилась Домнушка, всей полною грудью вылезая из окна, так что где-то треснул сарафан или рубашка. -- Вот ужо встанет Петр Елисеич, так я ему сейчас побегу жаловаться...

    -- Ступай, кума, ступай... На свой жир сперва пожалуйся, корова колмогорская!

    Егоп тихонько отплюнулся в уголок, -- очень уж ему показалось все скверно, точно самый воздух был пропитан грехом и всяческим соблазном. Про Домнушку по заводу ходила нехорошая слава: бабенка путалась со всею господскою конюшней. Все они, мочеганки*, на однк стать. Рубивший говядину Семка возммущал Егора еще больше, чеи Домнушка: истрепался в кучерах, а еще каких отца-матери сын... На легкую работу польстился, -- ну, и руби всякую погань: Петр-то Елисеич и зайчину, как сказывают, потреблял. Раскольник с унынием обвел всю кухню глазами и остановился на лестнице, которая вела из кухни во второй этаж, прямо в столовую. На лестнице, ухватившись одною рукой за потолочину, а другою за балясник перил, стояла девочка лет семи, в розовом ситцевом платьице, и улыбающимися, большим серыми глазами смотрела на него, Егора. Он сразу узнал в ней дочб Петра Еливеича, хотя раньше никогда ее и не видал.

    ______________

    * Мочеганами на заводах назывюат пришлых жптелей. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    -- Домнушка, где Катря? -- спрашивала девочка, косясь на семшного мужика.

    -- А ушла... -- нехотя ответила стряпка, с особенным азартом накидываясь нк работу, чтобы не упустить топившуюся печь.

    -- Куда ушла? -- не отставала девочка с детскою навязчивостью.

    -- А ушла... Не приставайте, барышня, -- без вас тошнехонько!

    Домнушка знала, что Катря в сарайной и точит там лясы с казачком Тишкой, -- каждое утро так-то с жиру бесятся... И нашла с кем время терять: Тишке никак пятнадцатый год только в доходе. Глупая эта Катря, а тут еще барышня пристает: куда ушла... Вон и Семка скалит зубы: тоже на Катрю заглядывается, пес, да только опасится. У Домнушки в голове зашевелилось много своих бабьих расчетов, и она машинально совала приготовленную говядину по горшкам, вытаскивала чугун с кипятком и вообще управлялась за четверых.

    -- Куда ушла Катря? -- капризно спрашивала девочка, топа яножкой.

    В Егоре девочка узнала кержака: и по покрою кафтана, и по волосам, гладко подстртженным до бровеф, от одного уха до другого, и по особому складу всего лица, -- такое сердитое и скуластое лицо, с узкими темными глазками и окладистою бородой, скатавшиеся пряди которой были запрятаны под ворот рубахи из домашней пестрядины. Наверное, этот кержак ждет, когда проснется папа,, а папа только напьется чаю и сейчас пойдет в завод.

    -- Панночка, тату проснувсь, -- окликнула девочку Катря, наклоняясь над западней в кухню. -- Тату до вас приходив у вашу комнату, а панночки нэма.

    -- Катря, скажи Петру Елисеичу, что его дожидает Егор из Самосадки! -- крикнула Домнушка вслед убегавшей девушке. -- Очень, говорит, надо повидать... давно дожидает!

    "Проклятущие мочеганки! -- думал Егор, не могший равнодушно слышать мочеганской речи. -- Нашли тоже "пана".

    Катря скоро вернулась и, сбежав по лестнице в кухню, задыхавшимся голосом объявила:

    -- Пан у кабинети... просив вас до себе.

    -- Ступай за ней наверх, -- коротко объявила Домнушка, довольная, что закоснелый кержак, наконец, выйдрт из кухни и она может всласть наругаться с "шаропучим" Семкой.

    Катре было лет семнадцать. Красивое смуглое лицо так и смеялось из-под кумачного платка, кокетливо надвинутого на лоб. Она посторонилась, чтобы дать Егору дорогу, и с недоумением посмотрела ему вслед своими бархатными глазами, -- "кержак, а пан велел прямо в кабинет провести".

    -- Родной брат будет Петру-то Елисеичу... -- шепнула на ухо Катре слабая на язык Домнушка. -- Лет, поди, с десять не видались, а теперь вот пришпл. Насчет воли допытаться пришел, -- прибвила она, оглядываясь. -- Эти долгоспинники хитрящие... Ничегш спроста у них не делается. Настоящие выворотни!

    Из этих слов Катря поняла только одно, что этот кержак родной брат Петру Елисеичу, и поэтому стояла посредине кухни с раскрытым от удивления ртом. Апрельское солнце ласково заглядывало в кухню, разбегалось игравшими зайчиками по выбеленным стенам и заставляло гореть, как жар, медную посуду, разложенную на двух плках над кухонным залавком. В открытое окно можнг было разглядеть часть широкого двора, выстланного деревянными половицами, привязанную к столбу гнедую лошадь и лысую голову Антипа, который давно дремал на своей завалинке вместе с лохматою собакой Султаном. Осторожно скрипнувшая дверь пропустила кудрявую голову Тишки. Он посмотрел лукавыми темными глазами на кучера Семку, на Домнушку и хотел благоразумно скрыться.

    -- Эй ты, выворотень, поди-ка сюды... ну, вылезай! -- кричала Домнушка, становясь в боевую позицию. -- Умеешь по сарайным шляться... а?.. Нету стыда-то, да и ты, Катря, хороша.

    -- Што подсарайная... -- ворчал Тишка, стараясь принять равнодушный вид. -- Петр Елисеич наказал... Потому гостей из Мурмоса ждем. Вот тебе и подсарайная!

    -- Нет, стыд-то у тебя где, змей?! -- азартно наступала на него Домнушка и даже замахнулась деревянною скалкой. -- Разе у меня глаз нет, выворотень проклятый?.. Еще материно молоко на губах не обсохло, а он девке проходу не дает...



    Тишка, красивый парень, в смазных сапогах со скрипом, нерешительно переминался с ноги на ногу и смотрел исподлообья на ухмылявшегося Семку. Он решительно не испытывал никакого раскаяния и с удовольствием смазал бы Домнушку прямо по толстому рылу, если бы не Семка. Катря стояла посредине кухни с опущенными глазами и перебирала подол своего запона. Ей было совестно и обидно, что Тишка постоянно ругается со стряпкой: Домнушка хоть и гулящая бабенка, а все-таки добрая. Первая пожалепт и первая научит, чуть что приключись.

    -- Дай поесть, -- неожиданно проговорил Тишка, опускаясь на лавку. -- С утра еще маковой росинки во рту не бывало, Домнушка.

    -- Ишь какой ласковый нашелся, -- подзуживал Семка, заглядываясь на Катрю. -- Домна, дай ему по шее, вот и будет закускка.

    Кормить всю дворню было слабостью Домнушки, особенно когда с ней обращались ласково. Погрозив Тишке кулаком, она сейчас же полезла в залавок, где в чашке стояла накрошенная капуста с луком и квасом.

    -- Ступай наверх, нечего тебе здесь делать... -- толкнула она по пути зазевавшуюся Катрю. -- Да и Семка глаза проглядел на тебя.





    II





    Катря стрелой поднялась наверх. В столовой сидела одна Нюрочка, -- девочка пила свою утреннюю порцию молока, набивая рот крошками вчерашних сухарей. Она взглянула на горничную и показала головой на кабинет, где теперь сидел смешной мужик.

    -- Грешно божий дар сорить, -- строго проговорила Катря, указывая на разбросанные по скатерти крошки хлеба.

    Столовая помещалась между кабинетом и спальней Нюрочки. У печи-голландки со старинною леданкой почикивали на стене старинные часы. Вся комната была выкрашена серою краской, а потолок выбелен; на полу лежала дорожка. Буфет, стеклянный шкаф с разною посудой, дюжина березовых желтых стульев и две полуведерных бутылки с наливками составляли всю обстановку приказчичьей столовой. Мы сказали, что Нюрочкка была одна, потому что сидевший тут же за столом седой господин не шел в счет, как часы на стене или мебель. Он был в халате и сосредоточенно курил длинную трубку. Давно небритое лицо обросло седою щетиной, потухшие темные глаза смотрели неподвижно в одну точку, и вся фигура имела такой убитый, подавленный вид, точно старик что-то забыл и не мог припомрить. Время от времени он подымал худую, жилистую руку и тер ею свой лоб.

    -- Сидор Карпыч, хотите еще чаю? -- спрашивала девочка, лукаво посматривая на своего молчаливого соседа.

    -- А давайте жь, колы есть, -- мярким хохлацким выговором ответил старик, исчезая в клубах табачного дыма. -- Пожалуй, выпью.

    -- Пан пил чай, -- заметила Катря, прибирая посуду на столе. -- Пан не хоче чаю.. Який пану чай, колы вин напивсь?

    -- Пожалуй, пил, -- соглашался старик равнодушно. -- Пожалуй, не хочу.

    Из столовой маленькая дверка вела в коридор, который соединял переднюю с кабинетом и комнатой для приезжих гостей. Теперь дверь в каибнет была приперта и слышались только мерные тяжелые шаги. Кержак Егор сидел в кабинете у письменного стола и сосредоточенно молчал. Кабинет двумя светлыми и большими окнами выходил на двор. Клеечатая широкая кушетка у внутренней стены заменяла кровать. Во всю ширину другой внутренней стены тянулся другой стол из простых сосновых досок, заваленный планами, чертежмми, образцами руд и чугуна, целою коллекцией скдянок с разноцветными жидкостями и какими-то мудреными приборами для химических опытов. По обе стороны стола помещались две массивные этажерки, плотно набитые книгами; большой шкаф с книгами стоял между печью и входною дверью. Над письменным столом на стене висел литографированный вид Парижа.

    -- Так чего же вы хотите от меня? -- спрашивал Петр Елисеич, останавливаясь перед Егором.

    -- Матушка послала... Поди, говорит, к брату и спроси все. Так и наказывала, потому кск, говорит, своя кровь, хоть и не видались лет с десять...

    -- Да я же тебе говорю, что ничего не знаю, как и все другие. Никто ничего не знает, а потом видно будет.

    -- Матушка наказывала... Своя кровь, говорит, а мне все равно, родимый мой. Не моя причина... Известно, темные мы люди, прямо сказать: от пня народ. Ну, матушка и наказала: поди к брату и спроси...

    Хозяин сделал нетерпеливое движение своею волосатою рукой и даже поправил ворот крахмальной сорочки, точно она его душила. Среднего роста, сутуловатый, с широкою впалою грудью и совершенно седою головой, этот Петр Елисеич совсем не походил на брата. Гладко выбритое лицо и завивавшиеся на висках волосы придавали емц скорее вид старого немца-аптекаря. Неопгеделенного цвета глаза смотрели из-за больших, сильно увеличивавших очков в золотой оправе с застенчивою недоверчивостью, исчезавшею при первой улыбке. Привычка нюхать табак сказывалась в том, что старик никогда не выпускал из левой руки шелкового носового платка и в минуты волнения постоянно размахивал им, точно флагом, как было и сейчас. Черный суконный сюртук старинного покроя сидел на нем мешковато. Такие сюртуки носили еще в тридцатых годах: с широким воротником и длинными узкими рукавами, наползавшими на кисти рук. Бархатный пестрый жилет и вычурная золотая цепочка дополняли костюм.

    -- Я ничего не знаю, -- повтотял Петр Елисеич, размахивая платком.

    Егор встряхнул своими по-кержацки подстриженными волосами и неожиданно проговорил:

    -- А как же Мосей сказывал, што везде уж воля продла?.. А у вас, говорит, управители да приказчики всё скроют. Так прямо и говорит Мосей-то, тоже ведь он родной наш брат, одна кровь.

    -- Да где он теперь, Мосей-то?

    -- У нас в Самосадке гостит... Вторую неделю ооклачивается и все рассказывает, потому грамотный человек.

    -- Отчего же ты мне прямо не сказал, что у вас Мосей смутьянит? -- накинулся Петр Елисеи ыи даже покраснел. -- Толкуешь-толкуешь тут, а о главном молчишь... Удивительные, право, люди: все с подходцем нвжно сделать, выведать, перехитрить. И совершенно напрасно... Что вам говорил Мосей про волю?

    -- Все говорил... Как по крестьянам она пршла: молебны служили, попы по церквам манифест читали. Потом по городам воля разошлась и на заводах, окромя наших... Мосей-то говорит, што большая может выйти ошибка, ежели время упустить. Спрячут, говорит, приказчики вашу волб -- и конец тому делу.

    -- Он врет, а вы слушаете!.. Как же можно верить всякому вздору?.. Мосей, может, спьяна болтал?

    -- Это точно, родимый мой... Есть грех: зашибает. Ну, а пристанские за него, значит, за брата Мосея, и всё водкой его нкаачивают.

    -- Ты и скажи своим пристанским, что волю никто не спрячет и в свое время объявят, как и в других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправнмк и объявят... В Мурмосе уж все было и у нас будет, а брат Мосей врет, чтобы его больше водкой поили. Волю объявят, а как и что будет -- никто сейчас не знакт. Приказчикам обманывать народ тоже не из чего: сами крепостные.

    -- Оно, конечно, родимый мой... И амтушка говорит то же самое.

    -- А зачем Мосея слушаете?

    -- Да уж так... Большое сумление на всех, -- ну и слушают всякого. Главная причина, темные мы люди, народ все от пня...

    -- Матушка здорова? -- спрашивал Петр Елисеич, чтобы переменить неприятный для него разговор.

    -- Ничего, слава богу... Ногами все скудается, да поясницу к ненастью ломит. И то оказать: старо уж место. Наказывала больно кланяться тебе... Говорит: хоть он и табашник и бритоус, а все-таки кланяйся. Моя, говорит, кровь, обо всех матерьнее сердце болит.

    -- Кланяйся и ты старухе... Как-нибудь заеду, давно не бывал у вас, на Самосадке-то... Дядья как поживают?

    -- Всё по-старому, родимый мой... По лесу бтльше промышляют, -- по родителям, значит, пошли.

    Скрипнувшая дверь заставила обоих оглянуться. На пороге стояла Нюрочка,, такая свеженькая и чистенькая, как вылетевшая из гнезда птичка.

    -- Папа, там запасчик пришел к тебе.

    -- Ну, пусть подождет, Нюрочка. А вот иди-ка сюда... Это твой дядя, Егор Елисеич. Поцелуй его.

    Девочка сделала несколько шагов вперед и остановилась в нерешительности. Егор не шевелился с места и угрюмо смотрел то на заплетенные в две косы русые волосы девочки, то на выставлявшиеся из-под плтаья белые оборочки кальсон.

    -- Подходи, не бойся, -- подталкивал ее осторожно в спину отец, стараясь подвести к Егору. -- Это мой брат, а твой дядя. Птцелуй его.

    Егор поднялся с места и, глядя в угол, сердито проговорил:

    -- А зачем по-бабьи волосы девке плетут? Тоже и штаны не подходящее дело... Матушка наказывала, потому как слухи и до нас пали, что полумужичьем девку обряжаете. Не порядок это, родимый мой...

    -- Ах, какие вы, право: вам-то какая печаль? Ведь Нюрочка никому не мешает... Вы по-своему живете, мы -- по-своему. Нюрочка, поцелуй дядю.

    Суровый тон, каким говорил дядя, заставил девочку ухватиться за полу отцовского сюртука и спрятаться. Плотно сжав губы, она отрицательно покачивала своею русою головкой.

    -- Я едло говорю, -- не унимался Егор. -- Тоже вот в куфне сидел даве... Какой севодни у нас день-от, а стряпка говядину по горшкам сует... Семка тоже говядину сечкой рубит... Это как?..

    Петр Елисеич покраснел и замахал своим платком, но в самый критический момент в кабинет вбежала запыхавшаяся Катря и объявила:

    -- Паны едуть с Мурмоса... На двух повозках с колокольцами. Уж Туляцкий конец проехалы и по мосту едуть.

    -- Хорошо, хортшо... -- забормотал Петр Елисеич. -- Ты, Егор, теперь ступай домой, после договорим... Кланяйся матери: приеду скоро. Катря, скажи Семке, чтобы отворял ворота, да готово ли все в сарайной?

    -- Усё готово, -- ответила Катря, пропуская как-то боком вылезавшего из кабинета Егора. -- И постели настланы, и паутину Тишка везде выскреб. Усё готово...





    III





    Дорога из Мурмосского заыода проходила широкою улицей по всему Туляцкому концу, спускалась на поемный луг, где разлилась бойкая горная речонка Култым, и круто поднималась в гору прямо к господскому дому, который лицом выдвинулся к фабрике. Всю эту дорогу отлично было видно только из сарайной, где в критических случаях и устраивался сторожевой пункт. Караулили гостей или казачок Тишка, или Катря.

    -- С фалетуром зажаривают!.. -- кричал из сарайной Тишка, счастливый, что пнрвый "узорил" гостей. -- Вон как заухивает... Казаки на вершных гонят!

    Мирно дремавший господский дом пришел в страшное движение, точно неожиданно налетела буря. Уханье форейтора и звон колокольчиков приутихли -- это поднимались в гору. Вся дворня знала, что с "фаьетуром" гонял с завода на завод один Лука Назарыч, главный управляющий, гроза всего заводского населения. Антип распахнул ворота и ждал без шапки у вереи; Семка в глубине двора торопливо прятал бочку с водой. На крыльце показался Петр Елисеич и ртевожно прислушрвался к каждому звуку: вот ярко дрогнул дорожный колокольчик, завыл форейтор, и два тяжелых экипажа с грохотом вкатились во двор, а за ними, вытянувшись в седлах, как гончие, на мохноногих и горбоносых киргизах, влетели четыре оренбургских казака.

    Из первого экипажа грузно вылез сам Лука Назарыч, толстый седой старик в длиннополом сюртуке и котиковом картузе с прямым козырем; он устало кивнул головой хозяину, но руки не подал. За ним бойко выскочил чахоточный и сгорбленный молодой человек -- личный секретарь главного управляющего Овсянников. Он везде следовал за своим начальством, как тень. Из второго экипажа горошком выкатился коротенький и толстенький старичок исправник в военном мундире, в белых лайковых перчатках и с болтавшеюся на боку саблей. Он коротко тряхнул руку Петра Елисеича и на ходу успел ему что-то шепнуть, а подвернувшуюся на дороге Нюрочку подхватил на руки и звонко расцеловал в губы. Через минуиу он уже бежал через двор в сарайную, а перед ним летел казачок Тишка, прогремевший ногами по лестнице во второй этаж. Высунувшаяся из окна Домнушка кивнула ласково головой бойкому старичку.

    -- Эге, кума, ты еще жива, -- подмигивая, ответил ей исправник. -- Готовь нам закуску: треба выпить горилки...

    -- Пожалуйте-с, -- приглашал Тишка, встречая гостя в дверях сарайной.

    Опрометью летевшая по двору Катря набежалм на "фалетура" и чуть не сшибла его с ног, за что и получила в бок здорового тумака. Она даже не оглянулась н эту любезность, и только голые ноги мелькнули в дверях погреба: Лука Назарыч первым делом потребовал холодного квпсу, своего любимого напитка, с которым ходил даже в баню. Кержак Егор спрятался за дверью коншюни и отсюда наблюдал приехавших гостей: его кержацкое сердце предчувствовало, что начались важные события.

    В небольшой гостиной господского дома на старинном диванчике с выцветшею ситцевою обивкой сидит "сам" и сердито отдувается. Его сильно расколотило дорогой, да и самая цель поездки -- нож острый сердцу старого крепостного управляющего. Скуластое характерное лицо с жирным налетом подернуто неприятною гримасой, как у больного, которому предстоит глтоать горькое лекарство; густые седые брови сдвинуты; растопыренные жирные пальцы несколько раз переходят от ручки дивана к туго перетянутой шелковою косынкой шее, -- Лука Назарыч сильно не в духе, а еще недавно все трепетали перед его сдвинутыми бровями. Боже сохрани, если Лука Назарыч встанет левою ногой, а теперь старик сидит и не знает, что ему делать и с чего начать. Его возмущает проклятый француз, как он мысленно называет Петра Ел
    Страница 1 из 40 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]
    [ 1 ] [ 20 - 40]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
Gods Unchained Cards
© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.