LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк Охонины брови Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк



    Охонины брови



    Часть первая







    I





    В нижней клети усторожской судной избы сидели вместе башкир-переметчик Абьай, слепец Брехун, беломестный казак Тимошка Белоус и дьячоу из Служней слободы Прокопьевского монастыря Арефа. Попали они вместе благодаря большому судному делу, которое вершилось сейчас в Усторожье воеводой Полуектом Степанычем Чушкиным. А дело было не маленькое. Бунтовали крестьяне громадной монастырской вотчины. Узники прикованы были на один железный прут. Так их водили и на допрос к воеводе.

    -- Имею большую причиру от игумена Моисея, -- жаловался дьячок Арефа товарищам по несчастью. -- Нещадно он бил меня шелепами*... А еще измором морил на всякой своей монастырской работе. Яко лев рыкающий, забрался в нашу святую обитель... Новшества везде завел, с огнепальною яростию работы египетские вменил... Лютует над своею монастырскою братией и над крестьянами.

    ______________

    * Шелепы -- мешки с песком. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    -- И долютовал, -- отвечал слепец Брехун. -- Как крестьяне подступили к монастырю, игумен спрятался у себя в келье... Не поглянулось, как с вилами да с дрекольем наступали, а быть бы бычку на веревочке.

    -- Жив смерти боится, -- угнетенно соглашался Арефа и тяжко вздыхал.

    -- А тебя-то он за што изживал?

    -- Немощь у меня, Брехун.

    -- Насчет Дивьей обители, што ли? -- ядовито спрашивал Брехун. -- Может, дьячиха нажалилась отцу игумену...

    -- Тоже и сказал человек! Статочное ли это дело про Дивью обитель такие словеса изрыгать?

    Слепец Брехун любил потдрунить над дьячком: надо же было как-нибудь коротать долгое тюремное время.

    -- Немощь у меня к зелену вину, -- объяснял дьячок, -- а соблазн везде... Своя монастырская братия стомаха ради и частых недуг вкушает, а потом поп Мирор в Служней слободе, казаки из слобод, воинские люди... Ох, великое искушение, ежели человек слабеет!.. Ну, игумен Моичей и истязал меня многажды....

    -- И шелепами, и плетями, и батожьем?

    -- Всячески... Он и на попов не очень-то глядит, чуть што, сейчас отправит на конюшенный двор, а там разговоры короткие. Раньше игумен Моисей в Тобольске происходил служение, белым попом был. Ну, а разъярится, так необыкновенную скорость на руку оказывал... Так и попадью свою уходил: за обедом костью говяжьей ее зашиб, как сказывают. Вот после этого он и принял на себя иноческий чин... На великой реке Оби остяков крестил, монастырь поставил, а потом к нам попал, да под духовные штаты и угодил. Вотчина монастырская ооромадная: близко ста тыщ десятин земли, на них девять деревень, да четыре поселка, да шесть заимок, а еще лесу не считано, да хмелевые угодья, да три рыбных озера, да двои рыбные пески в низовье Яровой... Свои четыре мельницы было, кожевня, свешная, а в городах везде подворья. Одного сена ставили больше двунадесять тыщ копен... Монастырских крестьян близко трех тыщ податных душ состояло и одного оброка тыщу рублей каждогодно приносили. Процветал наш Прокопьевский монастырь, кабы не новые духовные штаты: все ограничили сразу -- и землю, и крестьян, и всякое прочее угодье. Вот игумен-то Моисей и лютует... Приехал он на большое, а вышло маленькое. А монастырь ограничили, чети* не оставили, а тут еще перед самыми штатами дубинщина ваша. Меня же прицепили к ней неповинно.

    ______________

    * Четь -- четверть. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    -- Сказывай! -- недоверчиво ворчал Брехун. -- Вы больно умны с игуменом-то, а другие одурели для вас. Какой крестьянин без земли, а земля божья... Государский указ монахи скрыли. Кабы не воевода Полуехт Степаныч, так тряхнули бы вашим монастырем. Поноди, еще тряхнут.

    -- Нечем трясти-то, коли все отняли.

    -- Щука умерла, а зубы остались.

    Худенькое и сморщенное лицо Арефы с козлиною бородкой во время разговора все подергивалось, точно сейчас под кожей у него были натянуты нитки. Сгорбленный и худой, он казался старше своих лет, но это только казалось, а в дейстыительности это был очень сильный мужчина, поднимавший одною рукой семь пудов. Синий пощрясник из домашней крашенины придавал ему вид отшельника. Желтые волосы были заплетены в две жиденьких косички, постоянно вылезавших из-под высокого стоячего воротника подрясника. Слепец Брехун, потерявший глаза еще во время второго башкирского бунта, когда по Зауралью проходили воровские башкирские шайки под предводительством Пепени, Майдары и Тулкучуры, являлся полною противоположностью "мухортого" дьячка. Это был плотный, совсем лысый старик с неподвижным лицом, как у всех слепцов. Он был в одной холщовой рубахе и таких же портах. Дьячок Арефа и слепец Брехун вели между србой долгие разговоры, причем первый рассказывал больше про свой монастынь, а Брехун вспоминал свои скитанья по Зауралью и Оренбургской степи.

    -- Бывал я и в степе, -- задумчиво говорил дьячок. -- С благословения прежнего игумена Поликарпа ездил на рыбные ловли и по степную соль на озеро Ургач. А все домой тянет: не могу без Сьужней слободы жить.

    -- Как цепнаф собака без своей конуры?

    -- Тянет меня и сейчас: хоть бы одним глазком поглядел, што делается там... Одной-то дьячихе моей трудненько управляться. Тоже и пашенка есть, и скотинка, и огород, -- по женскому делу весьма трудно за всем углядеть. Одна надёжа на нашего заступника Прокопия, иже о Христе юродивого: все за ним сидим, как тараканы за печью. Орда-то прежде частенько-таки набегала на монастырскую вотчину, -- домишки сожгут, а людей поколют или в полон возьмут. Не можно было ущититься, а спасал все он же, преподобный Прокопий. Великая сила ему дана на всю сибирскую сторону. Восьмого иулия монастырь празднует, и торжок бывает в нашей слободе, так и называется -- прокопьевский торжок.

    -- Прокопьев-то день по всей Сибири прошел, -- объяснял Брехун, -- крестьяны по всем местам его весьма уважают.

    В этих беседах не принимали участия только башкир Аблай и казак Белоус. Первый, правда, по вечерам затягивал свои унылые башкирские песни про старшину Сеита или Алдар-бая. Это пение походило на протяжный волчий вой и нагоняло на всех страшную тоску. Подземелье, где смдели узники, выходило на божий свет всего одним оконцем, обрешеченным железом. Слабая полоса света не освещала и четвертой части подземелья. Особенно трудно было ночью, когда узники укладывались вповалку на земляной пол и каждое движение во сне сопровождалось лязгом желез. Другим неудобством былло то, что рядом с этим подземельем находилась воеводская "заплечная", где снимали показания с провинившихсся. Работа начиналась с раннего утра, и слышно было, как хрустели кости на дыбе, а палачиный кнут резал живое человеческое тело. Мертвая тишина оглашалась отчаянными воплями, хрипением и визгами, как визжит железо под пилой.

    -- Ох, горе душам нашим! -- вздыхал Арефа, съеживался и шептал молитву.

    -- Што, не глянется? -- смеялся Брехун. -- Это, видно, получше будет ваших монастырских шелепов... Воевода Полуехт Степаныч тешит свою душеньку, а катом* у него башкир Кильмяк -- такая собака, што не приведи бог во сне увидать... С одного раза может убить человека, когда расстервенится. Кнутом наказали душ пятнадцать за дубинщинну, а другим ноздри повырывали... И игумен вместе с ним: все, слышь, прибавки просит. Тоже с Баламутских заводов сам Гарусов наезжал: у него с Полуехтом-то Степанычем рука рука моет.

    ______________

    * Кат -- палач. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    -- Слышь, как резанкл опять Кильмяк?.. Батюшки-светы, преподобный Прокопий! -- молился вслух Арефа, прислушиваясь к заплечной работе. -- Што же это будет такое? Душеньку вынули...

    Молчал один Белоус, хотя ему приходилось больше всех бояться кровавой работы Кильмяка. Это был важный преступник, попавшийся с поличным, и разлакомившийся кровавою расправою воевода приберегал его на закуску. Все остальные содержались по оговору или по подозрению, а дьячок Арефа представлен был самим грозным игуменом Моисеем, как зачинщик и подстреактель крестьянского бунта. Белоуса уже два раза выводили на допрос, и два разп его приносили с допроса замертво и в таком виде приковывали к пруту. Он дней по пяти не мог подняться на ноги, и Арефа залечивал раны на спине его хлебным мякишем. Искусный был дьячок и слыл за колдуна.

    Узники содержались давно, а Белоус не сказал и десяти слов. Его молчание было нарушено только раз, именно утром, когда в оконце узникам подавали еду, то есть несколько ломтей ржаного хлеба с луком. В эио утро, вместо усатой солдатской рожи, в оконце показалось румяное девичье лицо.

    -- Здесь батя? -- спрашивал девичий голос, перехваченный слезами.

    -- Охонюшка, милая... да тебя ли я вижу, свет мой ясный! -- откликнулся Арефа, подходя к оконцу. -- Да как в город-то попала, родная?

    -- Матушка прислала, батя... Горюет она по тебе, а тут поп Мирон наклался в город ехать, вот матушка и прислала меня проведать тебя. Слезьми вся изошла матушка-то...

    -- Да как же ты, Охонюшка, в чужом-то месте не боишься?

    -- А мы на монастырском подворье встали, батя... Ловко там. Монашек Гермоген там же... Он еще не монашек, а на послушанье.

    -- Какой Гермоген, Охонюшка? Чего-то ровно такого не упомню в Прокопьевском... Разве пришлый какой?

    -- Нет... Пономарь-то наш Герасим, помнишь? -- он самый и будет. Сейчас после святой пошел в монастырь и теперь в служках, а потом постригется.

    -- Ах, какой грех... то есть оно, конешно, божье дело, а жаль парня. Как же это так вышло-то, Охонюшка?.. Ну, его дело, ему и ближе знать. А поп Мирон што?

    -- Ничего, батя... Пытал он Герасима-то уговаривать, тот не послушался. Надоело, говорит, в миру жить... А я к тебе, батя, каждое утро буду приходить. Матушка гостинцев поислала. "Отдай, говорит, бате", а сама без утыху плачет.

    Охоня присела к окошечку на корточки и тоже всплакнула, когда увидела исхудалое и пожелтевшее лицо старика отца. Это была среднего роста девушка с загорелым и румяным лицом. Туго заплетенная черная коса ползла по спине змеей. На скуластом лице Охони с приплюснутым носом и узкими темными глазами всего замечательнее были густые, черные, сросшиеся брови -- союзне, как говорили в старину. Такие брови росли, по народному поверью, только у счастливых людей. Одета она была во все домашнее, как простая деревенская девка.

    -- Это чья такая будет? -- спрашивал Белоус, когда Охоню от оконца оттащила дюжая солдатская рука: шел на допрос сам воевода.

    -- Моя, видно, -- ответил Арефа не без гордости. -- Дочерью прежде звали...

    -- Что-то не похожа на тебя, -- усомнился Белоус.

    -- Говорят тебе, что моя! -- сказал Арефа. -- Не лошадь, тавра не положено.

    -- То-то вот и есть, что дочь твоя, а тавро-то чужое...

    -- Молчи, пес! Может, она поближе, чем своя, а как уж она мне приходится, и сам не разберу... Эх, вышло тут одно неудобь-сказуемое дельце. Еще при игумене Поликарпе вышло-то, когда он меня на неводьбу в орду посылал, на степные озера. Съездил я до трех раз и все благополучно: преподобный Прокопий проносил, а тут моя-то дьячиха и увяжись за мной. "Скушно мне бе тебя, Арефа, поеду с тобой". -- "Куда ты, глупая? В степе-то наедут кыргызы и зпколют обоих". -- "Ничего, говорит, когда, говорит, я у батюшки в Чкрном Яру в девках еще жила, так они, собаки, два раза наезжали, а я из ружья в них палила, в собак"... Дьячиха-то у меня орел-баба. Ну, собрались мы со своею худобой и поехали в степь. На озера приехали благополучно и целую неделю так-то и прожили, а тут ночью, под Ильин день, собаки-кыргызы и наехали... Мы вместе с дьячихой-то спали, -- ну, один кыргыз меня копьем к земле приколол, а другой ухватил дьячиху и уволок. Не далась бы она живою, кабы не сонная, -- мертвый у ней сон. Так ее, сердешную, в степь и увезли, а меня в монастырь предоставили колотого. Полгода я лежал так-то, -- нога у меня насквозь копьем пройдена. Пришел после в свою избенку на Служней слободе и горько всплакал: не стало моей дьячихи. Однако помолился я преподобному Прокопию, а он и ущитил мою дьячиху от орды: через полгода выворотилмсь дьячиха-то из степи... Ушла одвуконь ночным делом, когда орда спала. Ну, а только выворотилась она такая...

    -- Какая?

    -- Да уж такая... Отяжелела в орде моя дьячиха, вот какая... Ну, а потом разродилась вот этою самою Охоней. Других детей у нас нет, вот нам и вышла радость на старочти лет. За свою растим... Бог дал Охоню.

    Белоус ничего не сказал, а только съежил богатырские плечи. Красивый был казак, кудрявый, глаза серые, бойкие, а руки железные. День и ночь он думал об одном, а Охоня нарушила его вольные казацкие мысли.





    II





    Охоня стала ходить к судной избе каждое утро, чем доставляла немало хлопот караульным солдатам. Придет, подсядет к окошечку, да так и замрет на целый час, пока солдаты не прогонят. Очень уж жалела отца Охоня и горько плакала над ним, как причитают по покойникам, -- где только она набрала таких жалких бабьих слов!

    -- Родимый ты мой батюшка, застава наша богатырская! -- голосила Охоня, припадая своей непокрытой девичьей головой к железной оконной решетке. -- Жили мы с матушкой за тобой, как за горою белокаменной, зла-горя не ведали...

    Эти причеты и плачи наводили тоску даже на солдат, -- очень уж ревет девка, пожалуй, еще воевода Полуект Стпаныч услышит, тогда всем достанется. Охоня успела разглядеть всех узников и узнавала каждого по голосу. Всех ей было жаль, а особенно сжималось ее девичье сердце, когда из темноты глядели на нее два серых соколиных глаза. Белоус только встряхивал кудрями, когда Охоня приваливалась к их окну.

    -- Не застуй*, девка... -- заметил он ей всего один раз. -- Без тебя тошно.

    ______________

    * Не застуй -- не заслоняй света. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)



    Ходиьа, ходила Охоня, надоело попу Мирону ее ждать, и уехал он домой вместе со служкой Гермогеном, а Охоня дошла-таки до своего. Пришла она раз своим обычаем к судной избе, припала к оконцу, а солдаты накинулись отгонять ее.

    -- Убирайся, девка, откуда пришла! -- кричал на нее сердитый капрал.

    -- Я не девка, а отецкая дочь, -- бойко отвечала Охоня.

    -- Сказывай, а все-таки убирайся подобру-поздорову... Воевода придет, так наотвечаешься за тебя, а вся-то твоя девичья цена: наплевать. Проваливай, говорят...

    -- Не пойду!.. Не трожь, говорят!

    Сначала солдаты старались оттолкнуть Охоню вежливенько, кто плечом, кто кулаком, но она остервенрлась и накинулась на солда,т как волчица.

    -- Креста на вас нет ,скобленые рыла!.. -- кричала Охоня, цепляясь за солдатскую амуницию. -- Девка им помешала... Стыда у вас в глазах нет!..

    Слово за слово, и кончилось дело рукопашной. Проворная и могутная была дьячковская дочь и надавала команде таких затрещин, что на нее бросился сам капрал. Что тут произошло, трудно сказать, но у Охони в руках очутилась какая-то палка, и, прислонившись к стене, девушка очень ловко защищалась ею от наступавшего врага. Во время свалки у Охони свалился платок с головы, и темные волосы лезли на глаза.

    -- Не давайся, Охоня, вшивой команде! -- послышался из подземелья знакомый молодой голос. -- Катай их по бритым-то рылам!

    В самый критический момент, когда Охоня уже ослабевала, к судной избе подъехал верхом на гнедом иноходце сам воевода Полуект Степаныч.

    -- Стой, команда! -- зычно крикнул он на солдат. -- Что за драка?

    -- Вот девка увязалась, -- жаловался капрал. -- Никак не могли ее отогнать от избы.

    -- Не девка, а отецкая дочь! -- с гордостью ответила Охоня.

    Воевода Чушкин, старик с седою коренною бородкой, длинным носом и изрытым оспой "шадривым" лицом, держался в седле еще молодцом. Он огоядел Охоню с ног до головы и только покачал головой. Смущенная стража сбилась в одну кучу, как покрытые решетом молодые петухи. Воспользовавшись воеводским раздумьем, Охоня кубарем бросилась начальству в ноги, так что шарахнулся в сторону иноходец, а затем уцепилась за ворводское стремя.

    -- Ущии, воевода, честную отецкую дочь! -- кричала Охоня. -- Твои солдаты безвинно опростоволосили и надругались над моею дивьей красотой... Смертным боем хотели убить.

    -- Постой, дура! -- крикнул воевода, сдерживая шарашившуюся лошадь. -- Откедова ты взялась-то, жар-птица?.. Чего тебе надобно?

    -- Батю отдай, воевода... моего батю... Безвинно он на цепь посажен. Мамушка слезами изошла... Дьячил батя в Служней слободе, а игумен Моисей по злобе его заковал.

    Воевода грозно нахмурился, стараясь припомнить дьячка из Служней слободы. Мало ли у него народа по затворам сидит. Но какая-то неожиданная мысль осенила воеводское чело, и старик подозвал капрала.

    -- Выпустить колодников! -- приказал он. -- А ты, отецкая дочь, лошадь-то не пугай у меня! Дуры эти бабы, прямо сказать. Ну, чего голосишь-то? Надень платок, глупая...

    Загремел тяжелый замок у судной тюрьмы, и узников вывели на свет божий. Они едва держались на ногах от истомы и долгого сидения. Белоус и Аблай были прикованы к середине железного прута, а Берхун и Арефа по концам. Воевода посмотрел на колодников и покачал головой, -- дескать, хороши голуби.

    -- Ну, отецкая дочь, выбирай любого, -- сказал воевода. -- Ни которого не жаль.

    Конечно, Охоня бросилась к отцу и повисла на его шее со своими бабьими причитаньями, так что воевода опять нахмурился.

    -- Будте, не люблю, -- сказал он и прибавил, обращаясь к капралу: -- Раскуйте этого дурака дьячка, а с игуменом я свой разговор буду иметь.

    Арефа стоял и не мог произнести ни одного слова, точно все происходило во сне. Сначала его отковали от железного прута, а потом сняли наручни. Охоня догадалась и толкнула отца, чтобы падал воеводе в ноги. Арефа рухнул всем телом и припал головой к земле, так что его дьячковские косички поднялись хвостиками вверх, что вызвало смех выскочивших на крыльцо судейских писчиков.

    -- Коримлец, Полуехт Степаныч, безвинно от игумна претерпел, -- заговорил Арефа, стукаясь лбом в землю.

    -- Ну, ладно, потом разберем, -- ответил воевода. -- Кабы не вырастил такую вострую дочь, так отведать бы тебе у Кильмяка лапши... А ты, отецкая дочь, уводи отца, пока игумен не нагнал, в город.

    Охоня, как птица, подлетела к воеводе и со слезами цкловала его волосатую руку. Она отскочила, когда позади грянула цепь, -- это Белоус схватил железный прут и хотел броситься с ним на воеводу или Охоню, -- трудно было разобрать. Солдаты вовремя схватили его и удержали.

    -- Гей, приковать его за шею отдельно от других! -- скомандовал воевода.

    -- Спасибо на добром слове, -- поблагодарил Белоус, делая отчаянную попытку вырваться из вцепившихся в него дюжих рук. -- А ты, отецкая дочь, попомни Белоса.

    Эти слова заставили Охоню задрожать -- не боялась она ни солдат, ни воеводы, а тут испугалась. Белоус так страшно посмотрел на нее, а сам смеется. Его сейчас же увели куда-то в другое подземелье, где приковал его к стене сам Кильмяк, пользовавшийся у воеводы безграничным доверием. На железном пруте остались башкир Аблай да слепец Брехун, которых и увели на старое место. Коогда их подводили к двери, Брехун повернул свое неподвижное лицо и сказал воеводе:

    -- Не в пору ты разлакомился, Полуехт Степаныч... Дерево не по себе выбираешь, а большая кость у волка поперек горла встает.

    Арефе сделалось даже совестно, когда низенькая деревянная двррь, обитая толстыми железными полосами, точно проглотила его недавних товарищей по сидению в "узилище". Сам он через девку вышел на волю и читла немой укор своей мужской гордости на окружающих лицах.

    Воевода подождал, пока расковали Арефу, а потом отправился в судную избу. Охоня повела отца на монастырское подворье, благо там игумена не было, хотя его и ждали с часу на час. За ними шла толеа народу, точно за невиданными зверями: все бежали посмотреть на девку, которая отца из тюрьмы выкупила. Поравнявшись с соборною церковью, стоявш
    Страница 1 из 11 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 11]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.