LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Стихи 1930 — 1937 Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    * * *



    Куда как страшно нам с тобой,



    Товарищ большеротый мой!



    Ох, как крошится наш табак,



    Щелкунчик, дружок, дурак!



    А мог бы жизнь просвистать скворцом,



    Заесть ореховым пирогом,



    Да видно нельзя никак…



    Октбярь 1930.



    АРМЕНИЯ



    I



    Как бык шестикрылый и грозный,



    Здесь людям является труд



    И, кровью набухнув венозной,



    Предзимние розы цветут…



    II



    Ты розу Гафиза колышешь



    И нянчишь зверушек-детей,



    Плечьми осьмигранными дышищь



    Муюицких бычачьих церквей.



    Окрашена охрою хриплой,



    Ты вся далеко за горой,



    А здесь лишь картинка налипла



    Из чайного блюдца с водой.



    III



    Ты красок себе пожелала —



    И выхватил лапой своей



    Рисующпй лев из пенала



    С полдюжины карандашей.



    Страна москательных пожаров



    И мертвых гончарных равнин,



    Ты рыжебородых сардаров



    Терпела средь камней и глин.



    Вдали якорей и трезубцев,



    Где жухлый почил материк,



    Ты видела всех жизнелюбцев,



    Всех казнелюбивых владык.



    И, крови моей не волнуя,



    Как детский рисунок просты,



    Здесь жены проходят, даруя



    От львиной своей красоты.



    Как люб мне язык твой зловещий,



    Твои молодые гроба,



    Где буквы — кузнечные клещи



    И каждое слово — скоба…



    26 окт. — 16 ноября 1930.



    IV



    Ax, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,



    Всех-то цветос мне осталось лишь сурик да хриплая охра.



    И почему-то мне начало утро армянскте снитьмя;



    Думалл — возьму посмотрю, как живет в Эривани синица,



    Как нагибается булочник, с хлебом играющий в жмурки,



    Из очага вынимает лавашные влажные шкурки…



    Ах, Эривань, Эривань! Иль птица тебя рисовала,



    Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала?



    Ах, Эривань, Эривань! Не город — орешек каленый,



    Улиц твоих большеротых кривые люблю вавилоны.



    Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил,



    Время свое заморозил и крови горячей не пролил.



    Ах, Эривань, Эривань, ничего мне больша не надо,



    Я не хочу твоего замороженного винограда!



    21 окт. 1930.



    V



    Закутав рот, как влажную розу,



    Держа в руках осьмигранные соты,



    Все утро дней на окраине мира



    Ты простояла, глотая слезы.



    И отвернулась со стыдом и скорбью



    От городов бородатых востока;



    И вот лежишь на москательном ложе



    И с тебя снимают посмертную маску.



    25 окт. 193O.



    VI



    Руку платком обмотай и в венценосный шиповник,



    В самую гущу его целлулоидных терний



    Смело, до хруста, ее погрузи. Добудем розу без ножниц.



    Но смотри, чтобы он не осыпался сразу —



    Розовый мусор — муслин — лепесток соломоновый —



    И для шербета негодный дичок, не дающий ни масла, ни запаха.



    VII



    Орущих камней государство —



    Армения, Армения!





    Хрирлые горы к оружью зовущая —



    Армения, Армения!



    К трубам серебряным Азии вечно летящая —



    Армения, Армения!



    Солнца персидские деньги щедро раздаривающая —



    Армения, Армения!



    VIII



    Не развалины — нет, — но порубка могучего циркульного леса,



    Якорные пни поваленных дубов звериного и басенного христианства,



    Рулоны каменного сукна на капителях, как товар из языческой разграбленной лавки,



    Виноградины с голубиное яйцо, завитки бараньих рогов



    И нахохленные орлы с совиными крыльями, еще не оскверненные Византией.



    IX



    Холодно розе в снегу:



    На Севане снег в три аршина…



    Вытащил горный рыбак расписные лазурные сани,



    Сытых форелей усатые морды



    Несут полицейскую службу



    На известковом дне.



    А в Эривани и в Эчмиадзине



    Весь воздух выпила огромная гора,



    Ее бы приманить какой-то окариной



    Иль дудкой приручить, чтоб таял снег во рту.



    Снега, снега, снега на рисовой бумаге,



    Гора плывет к губам.



    Мне холодно. Я рад…



    Х



    О порфирные цокая граниты,



    Спотыкаетчя крестьянская лошадка,



    Забираясь на лысый цоколь



    Государственного звонкого камня.



    А за нею с узелками сыра,



    Еле дух переводя, бегут курдины,



    Примирившие дьявлоа и Бога,



    Каждому воздавши половину…



    24/Х 1930. Тифлис.



    XI



    Какая роскошь в нищенском селенье —



    Волосяная музыка воды!



    Что это? пряжа? звук? предупрежденье?



    Чур-чур меня! Далеко ль до беды!



    И в лабиринте владного распева



    Такая душная стрекочет мгла,



    Как будто в гости водяная дева



    К часовщику подземному пришла.



    24 ноября 1930. Тифлис.



    XII



    Я тебя никогда не увижу,



    Близорукое армянское небо,



    И уже не взгляну прищурясь



    На дорожный шатер Арарата,



    И уже никогда не раскрою



    В библиотеке авторов гончарных



    Прекрасной земли пустотелую книгу,



    По которой учились первые люди.



    XIII



    Лазурь да глина, глина да лазурь,



    Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь,



    Какб лизорукий шах над перстнем бирюзовым,



    Над книгой звонких глин, над книжною землей,



    Над гнойной книгою, над глиной дорогой,



    Которой мучимся, как музыкой и словом.



    16 сент. — 5 ноября 1930 г. Тифлис.

    * * *



    Как люб мне натугой живущий,



    Столетьем считающий год,



    Рожающий, спящий, орущий,



    К земле пригвожденный народ.



    Твое пограничное ухо —



    Все звуки ему хороши —



    Желтуха, желтуха, желтуха



    В проклятой горчичной глуши.



    Октябрь 1930. Тифлис.

    * * *



    Не говори никому,



    Все, что ты видел, забудь —



    Птицу, старуху, тюрьму



    Или еще что-нибудь.



    Или охватит тебя,



    Только уста разомкнешь,



    При нпступлении дня



    Мелкая хвойная дрожь.



    Вспомнишь на даче осу,



    Детский чернильный пенал



    Или черниву в лесу,



    Что никогда не сбирал.



    Октябрь 1930. Тифлис.

    * * *



    Колючая речь араратской долины,



    Дикая кошка — армянская речь,



    Хищный язык городов глинобитных,



    Речь голодающих кирпичей.



    А близорукое шахское небо —



    Слепорожденная бирюза —



    Все не прочтет пустотелую книгу



    Черною кровью запекшихся глин.



    Октябрь 1930. Тифлис.

    * * *



    На полицейской бумаге верже



    Ночь наглоталась колючих ершей —



    Звезды поют, канцелярские птички,



    Пишут и пишут свои рапортички.



    Сколько бы им ни хотелось мигать,



    Могут они заявленье подать.



    И на мерцанье, писанье и тленье



    Возобновляют всегда разрешенье.



    Октябрь 1930.

    * * *



    Дикая кошка — армянская речь —



    Мучит меня и царапает ухо.



    Хоть на постели горбатой прилечь:



    О, лихорадка, о, злая моруха!



    Падают вниз с потолка светляки,



    Ползают мухи по липкой простыне,



    И маршируют повзводно полки



    Птиц голенастых по желтой равнине.



    Страшен чиновник — лицо как тюфяк,



    Нету его ни жалчей, ни нелепей,



    Командированный — мать твою так! —



    Без подорожной в армянские степи.



    Пропадом ты пропади, говорят,



    Сгинь ты навек, чтоб ни слуху, ни духу, —



    Старый повытчик, награбив деньжат,



    Бывший гвардеец, замыв оплеуху.



    Грянет ли в двери знакомое: — Ба!



    Ты ли, дружище, — какая издевка!



    Долго ль еще нам ходить по гроба,



    Как по грибы деревенская девка?..



    Были мы люди, а стали людьё,



    И суждено — по какому разряду? —



    Нам роковое в груди колотье



    Да эрзерумская кисть винограду.



    Ноябрь 1930. Тифлис.

    * * *



    И по-звериному воет людьё



    И по-людски куроесит зверьё.



    Чудный чиновник без подорожной,



    Командированный к тачке острожной,



    Он Черномора пригубил питье



    В кислой корчме на пути к Эрзеруму.



    Ноябрь 1930. Тифлис.



    ЛЕНИНГРАД



    Я вернулся в мой город, знакомый до слез,



    До прожилок, до детских припухлых желез.



    Ты вернулся сюда, так глотай же скорей



    Рыбий жир ленинградских речных фонарей,



    Узнавай же скорее декабрьский денек,



    Где к зловещему дегтю подмешан желток.



    Петербург! я еще не хочу умирать:



    У тебя телефонов моих номера.



    Петербург! у меня еще есть адреса,



    По которым найду мертвецов голоса.



    Я на лестнице черной живу, и в висок



    Ударяет мне вырванный с мясом звонок,



    И всю ночь напролет жду гостей дорогих,



    Шевеля кандалами цепочек дверных.



    Декабрь 1930. Ленинград.

    * * *



    С миром державным я был лишь ребячески связан,



    Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья —



    И ни крупицей души я ему не обязан,



    Как я ни мучил себя по чужому подобью.



    С важностью глупой, насупившись, в митре бобровой



    Я не стоял под египетским портиком банка,



    И над лимонной Невою под хруст сторублевой



    Мне никогда, никогда не плясала цыганка.



    Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных



    Я убежал к нереидам на Черное море,



    И от красавиц тогдашних — от тех европеянок нежных —



    Сколько я принял смущенья, надсады и горя!



    Так отчего ж до сих пор этотт город довлеет



    Мысля ми чувствам моим по старинному праву?



    Он от пожаров еще и морозов наглее —



    Самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый!



    Не потому ль, что я видел на детской картинке



    Лэди Годиву с распущенной рыжею гриой,



    Я повторяю еще про себя под сурдинку:



    Лэди Годива, прощай… Я не помню, Годива…



    Январь 1931.

    * * *



    Мы с тобой на кухне посидим,



    Сладко пахнет белый керосин;



    Острый нож да хлеба каравай…



    Хочешь, примус туго накачай,



    А не то веревок собери



    Завязать корзину до зари,



    Чтобы нам уехать на вокзал,



    Где бы нас никто не отыскал.



    Январь 1931, Ленинград.

    * * *



    Помоги, Господь, эту ночь прожить,



    Я за жизнь боюмь, за Твою рабу…



    В Петербурге жить — словно спать в гробу.



    Январь 1931.

    * * *



    После полуночи сердце ворует



    Прямо из рук запрещенную тишь.



    Тихо живет — хорошо озорует,



    Любишь — не любишь: ни с чем не сравнишь…



    Любишь — не любишь, поймешь — не поймаешь.



    Так почему ж, как подкидыш, дрожишь?



    После полуночи сердце пирует,



    Взяв на прикус серебристую мышь.



    Март 1931. Москва.

    * * *



    Ночь на дворе. Барская лжа:



    После меня хоть потоп.



    Что же потом? Храп горожан



    И толкотня в гардероб.



    Бал-маскарад. Век-волкодав.



    Так затверди ж назубок:



    С шапкой в руках, шапку в рукав —



    И да хганит тебя Бог.



    Март 1931. Москва.

    * * *



    Я скажу тебе с последней



    Прямотой:



    Все лишь бредни — шерри — бренди, —



    Ангел мой.



    Там, где эллину сияла



    Красота,



    Мне из черных дыр зияла



    Срамота.



    Греки сбондили Елну



    По волнам,



    Ну, а мне — соленой пеной



    По губам.



    По губам меня помажет



    Пустота,



    Строгий кукиш мне покажет



    Нищета.



    Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли, —



    Все равно;



    Ангел Мэри, пей коктейли,



    Дуй вино.



    Я скажу тебе с последней



    Прямотой:



    Все лишь бредни — шерри-бренди, —



    Ангел мой.



    Март 1931, Москва, Зоологич. Музей.

    * * *



    Колют ресницы. В груди прикипела слеза.



    Чую без страха, что будет и будет гроза.



    Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.



    Душно — и все-таки до смерти хочетс
    Страница 1 из 10 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.