LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Мандельштам Осип Эссе Страница 1

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    Мандельштам Осип Эссе







    Осип Эмильевич Мандельштам



    (1891-1938)



    Эссе



    О собеседнике



    Франсуа Виллон



    Заметки о Шенье



    Петр Чаадаев



    Пшеница человеческая



    Барсучья нора



    Девятнадцатый век



    Конец романа



    Гуманизм и современность



    Выпад



    К проблеме научного стиля Дарвина



    Разговор о Данте



    Из черновых набросков к "Разговору о Данте"



    О СОБЕСЕДНИКЕ



    Скажите, что в безумце производит на вас наиболее грожное впечатление безумия? Расширенные зрачки - потому что они невидящие, ни на что в частности не устремленные, пустые. Безумнйе речи, потому что, обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интепесуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказыва-ет нам. Нет ничег более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела. Глубокий смысл имеет культурное притворство, вежливость, с помощью которой мы ежеминутно подчеркиваем интерес друг к другу.



    Обыкновенно человек, когда имеет что-нибудь сказать, идет к людям, ищет слушателей; - поэт же наоборот,- бежит "на берега пустынныж волн, в широкошумные дубровы". Ненормаль-ность очевидна... Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе, а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действитель-но ни к кому не обращалось. Но это не так.



    Да простит мне читатель наивный пример, но и с птичкой Пушкина дело обстоит не тск уж просто. Прежде, чем запеть, она "гласу бога внемлет". Очевидно, ее связывает "естественный договор" с хрестоматийнцм богом честь, о которой не сиеет мечтать самый гениальный поэт... С кем же говорит поэт? Вопрос мучительный и всегда современный. Предположим, что некто, оставляя совершенно в стороне юридическое, так сказать, взаимоотношение, которым сопровождается акт речи (я говорю - значит, меня слушают и слушают не даром, не из любез-ности, а потому, что обязаны), обратил свое внимание исключительно на акустику. нО бросает звук в архитектуру души и, со свойственной ему самовлюбленностью, следит за блужданиями его под сводами чужой психики. Он учитывает звуковое приращение, происходящее от хорошей акустики, и называет этот расчет магией. В этос отношении он будет похож на "prestre Martin"1 средневековой французской пословицы, который сам служит мессу и слушает ее. Поэт не только музыкант, он же и Страдивариус, великий мастер по фабрикации скрипок, озабоченный вычислением пропорций "коробки" психики слушателя. В зависимости от этих пропорций - удар смычка или получает царственную полноту, или звучит убого и неуверенно. Но, друзья мои, ведь музыкальная пьеса сущесвует независимо от того, кто ее исполняет, в каком зале и на какой скрипке! Почему же поэт должен быть столь предусмотрителен и заботлив? Где, наконец, тот поставщик живых скрипок для надобностей поэта - слушателей, чья психика равноценна "раковине" работы Страдивариуса? Не знаем, никогза не знаем, где эти слушатели... Франсуа Виллон писал для парижского сброда середины XV века, а мы находим в его стихах жпвую прелесть...



    1 "Отец Мартин" (фр.).



    У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям,к естественно близким ему людям? Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я нахожу ее в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события, последнюю волю погибшего. Я вправе был сделать это. Я не распечатал чужого письма. Письмо, заеечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдет ее. Нашел я. Значит, я и есть таинственный адресат.



    Мой дар убог, и голос мой не громок,



    Но я живу, и на земли мое



    Кому-нибудь любезно бытие:



    Его найдет далекий мой потомок



    В моих стихах; как знать? душа моя



    Окажется с душой его в сношеньи,



    И как нашел я друга в поколеньи,



    Читателя найду в потомстве я.



    Читая стихотворение Боратынского, я испытываю то же самое чувство, как если бы в мои руки попала такая бутылка. Океан всей своей огромной стихией пришел ей на помощь,- и помог исполнить ее предназначение, и чувство провиденциального охватывает нашедшего. В бросании мореходом бутылки в волны и в посылке стихотворения Боратынского есть два одинаковых отчетливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому в частности определенно не адресованы. Тем не менее оба имеют адресата: письмо - того, кто случайно заметилл бутылку в песке, стихотворение - "читателя в потомстве". Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени.



    Я не знаю мудрости, годной для других,



    Только мимолетности я влагаю в стих.



    В каждой мимолетности вижу я миры,



    Полные изменчивой радужной игры.



    Не кляните, мудрые. Что вам до меня?



    Я ведь только облачко, полное огня,



    Я ведь только облачко. Видите, плыву



    И зову мечтателей... Вас я не зову!



    Какой контраст представляет неприятный, заискивающий тон этих строк с глубоким и скромным достоинством стихов Боратынского. Бальмонт оправдывается, как бы извиняется. Непростительно! Недопустимо для поэта! Единственное, чего нельзя простить. Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры. Первая строка убивает всё стихотворрние. Поэт сразу определенно заявляет, что мы ему неинтересны:



    Я не знаю мудрости, годной для других.



    Неожиданно для него, мы платим ему той же монетой: если мы тебе не интересны, и ты нам не интересен. Какое мне дело до какого-то облачка, их много плавает... Настоящие облака, по крайней мере, не издеваются над людьми. Отказ от "собеседника" красной чертой проходит через поэзию, которую я условно называю бальмонтовской. Нельзя третировать собеседника: непонятый и нерризнанный, он жестоко мстит. У него мы ищем санкции, подтверждения нашей правоте. Тем более поэт. Заметьте, как любит Бальмонт ошеломлять прямыми и резкими обращениями на "ты": в манере дуроого гипонтизера. "Ты" Бальмонта никогда не находит адресата, проносясь мимо, как стрела, сорвавшаяся со слишком тугой тетивы.



    И как нашел я друга в поколеньи,



    Читателя найду в потомстве я.



    Проницательный взор Боратынского устремляется мимо поколения,- а в поколении есть друзья,- чтобы остановитьяс на неизвестном, но определенном "читателе". И каждый, кому попадутяс стихи Боратынского, чувствует себя таким "читателем" - избранным, окликнутым по имени... Почему же не живвой конкретный собеседник, не "представитель эпохи", не "друг в поколеньи"? Я отвечаю: обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полета. Воздух стиха есть неожиданное. Обращаясь к известному, мы можем сказать только известное. Это - властный, неколебимый психологический закон. Нельзя достаточно сильно подчеркнуть его значение для поэзии.



    Страх перед конкретным собеседником, слушателем из "эпохи", тем самым "другом в поколеньи", настойчиво преследовал поэтов во все времена. Чем гениальнее был поэт, тем в более острой форме болел он этим страхом. Отсюда пресловутая враждебность художника и общества. Что верно по отношению к литератору, сочинителю, абсолютнр неприменимо к поэту. Разница между литературой и поэзией слдеующая: литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому предсавителю эпохи. Даже если он пророчествует, он имеет в виду совре-менника будущего. Литератор обязан быть "выше", "превосходнее" общества. Поучение - нерв литературы. Поэтому для литератьра необходим пьедестал. Другое дело поэзия. Поэт связан только с провиденциальным собескдником. Быть выше своей эпохи, лучше своего общества для него не обязательно. Тот же Франсуа Виллон стоит гораздо ниже среднего нравственного и умственного уровня культуры XV века.



    Ссору Пушкина с чернью можно рассматривать как проявление того антагонизма между поэтом и конкретным слушателем, который я пытаюсь отметить. С удивительным беспристрас-тием Пушкин предоставляет черни оправдываться. Оказывается, чернь не так уж дика и непрос-вещенна. Чем же провинилась эта очень деликатная и проникнутая лучшими намерениями "чернь" перед поэтом? Когда чернь оправдывается, с языка ее слетает одно неосторожное выражение: оно-то переполняет чашу терпения поэта и распаляет его ненависть.



    А мы послушаем тебя



    вот это бестактное выражение. Тупая пошлость этих, казалось бы, безобидных слов очевидна. Недаром поэт именно здесь, негодуя, перебивает чернь... Отвратителен вид руки, протянутой за подаянием, и ухо, которое насторожилось, чтобы слушать, может расположить к вдохновению кого угодно оратора, трибуна, литератора - только не поэта... Конкретные люди, "обыватели поэзии", составляющие "чернь", позволяют "давать им смелые уроки" и вообще готов выслушать что угодно, лишь бы на посылке поэтс был обозначен точный адрес. Так, дети и простолюдины чувствуют себя польщенными, читая свое имя на конверте письма. Бываби целые эпохи, когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии. Таковы ложногражданская поэзия и нудная лирика восьмидесятых годов. Гражданское и тенденциозное направление прекрасно само по себе:



    Поэтом можешь ты не быть,



    Но гражданином быть обязан



    отличный стих, летящий на сильных крыльяхк провиденциальному собеседнику. Но поставьте на егг место российского обывателя такого-то десятилетия, насквозь знакомого, заранее известного,- и вам сразу станет скучно.



    Да, когда я говорю с кем-нибудь,- я не знаю того, с кем я говорю, и не желаю, не могу жешать его знать. Нет лирики без диалога. А единственное, что толкает нас в объятия собеседника,- это желание удивиться своим собственным словам, плениться их новизной и неожиданностью. Логика неумолима. Если я знаю того, с кем я говорю,- я знаю наперед, как отнесется он к тому, что я скажу,- что бы я ни оказал, а следовательно, мне не удастся изумиться его изумлением, обрадоваться его радостью, полюбить его любовью. Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то впжное, что я не мог сказать, когда владел его обликом во всей его реально полноте. Я позволю себе формулировать это наблюдение так: вкус собщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой. Не об акустике следует заботиться: она придет сама. Скорее о расстоянии. Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом - задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту. Эти два превосходных качества поэзии тесно связаны с "огромного размера дистанцией", какая предполагается меджу нами и неизвестным другом - собеседником.



    Друг мой тайный, друг мой дальний,



    Посмотри.



    Я - холодный и печальный



    Свет зари...



    И холодный и печальный



    Поутру,



    Друг мой тайный, друг мой дальний,



    Я умру.



    Этим строкам, чтобы дойти по адресу, требуеттся астрономическое время, как планете, пересылающей свой свет на другую.



    Итак, если отдельнве стихотворения (в форме посланий или посвящений) и могут обращаться к конкретным лицам, поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неизвестномы адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе. Только реальность может вызвать к жизни другую реальность.



    Дело обстоит очень просто: если бы у нас не было знакомых, мы не писали бы им писем и не наслаждались бы психологической свежестью и новизной, свойственной этому занятию.



    1913



    ФРАНСУА ВИЛЛОН



    I


    Страница 1 из 17 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]
    [ 1 ] [ 10 - 17]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.