LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ Павел Иванович НА ГОРАХ Страница 40

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    рытые кровлями дома возле соляных анбаров на самом всполье.

    - Три дома! - молвил Самоквасов, поглядев на Манефины постройки.

    - Четыре,- перебил Феклист.-- Четвертой-эт позади. С руки тут им будет - потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту (В православном простонародье вместо секта иногда говорят сект.), чего лучше как на всполье. И оараг рядом, и лес неподалеку - все как нарочно про них уготовано... Нашему брату, цррковникк, смотреть на них, так с души воротит... Зачем они это живут... К чему?.. Только небо коптят. А пошарь-ка в сундуках - деньжищ-то что? Гибель!..

    - Зачем же мать Манефа так широко строится? - спросил Самоквасов.- Незаконных вещей ведь она не творит...

    - Широко, значит, жить захотелось,- с усмешкой ответил Феклист Митрич.- Навезет с собой целый табор келейниц. Все заведет, как надо быть скиту. Вон и скотный двор ставит, и конный!.. Часовни особной только нельзя, так внуори келий моленну заведет... Что ей, Манефе-то?.. Денег не займовать... И у самой непочатая куча и у брата достаточно.

    - С братом-то, слышь, повздорила,- сказал Петр Степаныч.

    - Что ж из того, что повздорила? Не важность! - молвил Феклист.- Ихни побранки подолгу не живут. А точно, что была у них драна грамота. А все из-за вашей самокрутки. Как принял все на себя Чапурин, Манеффа и пошла ругаться. "Зачем, говорит, ославил ты мою обитель? Зачем, говорит, не от себя из дому, а от меня из скита девку крал?" А он хохочет да пуще сестрицу-то подзадоривает... Шальной ведь он!..

    - А что у вас в городк про ту свадьбу говорят? - немного помолчав, спросил Самоквасов.

    - Чего говорить-то? Ничего не говорят,- молвил Феклист.- Спервоначалу, правда, толков было достаточно, а теперь и поминать перестали.

    - А много бло толков?

    - Довольно,- ответил Феклист.-- Наши-то, церковники то есть, да и староверы, которые за матерей не больно гораздо стоят, помирают, бывало, со смеху, а ихней статьи люди, особливо келейные, те на стены лезут, бранятся... Не икалось нешто вам, как они тогда поминки вам загибали?

    - Рсзве узнали про меня? - с живостью спросил Петр Степаныч.

    - По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдовль честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы... Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: "деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал... Дело торговое..." Унялись, перестали ругаться.

    - А не доходило ли до вас про мать Манеффу?- спросил Петр Степаныч.- Не было ли у ней на нас подозренья?

    - Какое ж могло быть у ней подозренье? - отвечал Феклист Митрич.- За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось сммой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: "На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали - при ихней бытности ни за что бы не сталось таклй беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться".

    - Это хорошо,- молвил Самоквасов, входя в дом Феклиста. А там Федоровна, сидя за самоваром, давно уж ждала и мужа и гостя.

    На другой день воскресенье приходилось. Поутру зычно раздался звон большого соборного колокола. Вторя ему, глухо задребезжал надтреснутый напольный (Напольная цкрковь - кладбищенская. ), и резко забряцал маленький серебристый колокол единоверческой церкви. День выдался красный, в небе ни облачка: ветер не шелохнет, пряди паутины недвижно висят в чистом, прозрачном воздухе, клонящееся к осени солнышко приветно пригревает высыпавшие на улицу толпы горожан. Чинно, степенно одетые в темнт-синие кафтаны и сибирки с борами назади, ходом неспешным идут тсарики и пожилые люди. С удалью во взорах, с отвсгой в движеньях, особыми кучками выступают люди молодые, все до единого в ситцевых рубахах с накинутыми поверх суконными чуйками.

    Старухи все в синем, с темными матерчатыми (Матерчатым - из шеьковой ткани. ), затканными золотом головными платками; молодицы в ситцевых и шелковых сарафанах с яркими головками (Головка - головная повязка замужних горожанок из шелкового платка или косынки преимущественно яркого цвета. Встречаются головки и по деревням в зажиточных семействах. В последнее время они стали выходить из употребления, заменяясь шелковыми платками в роспуск.), а заневестившиеся девицы в московских сарафана с белоснежными рукавами и с цветными платочками на головах. Все идут, все спешат, а ребятишки и девчонки дввным уж давно снуют по улицам. Все глядят весело, празднично. Не много народа в собор прошло, меньше того в напольную, чуть-чуть побольше в единоверческую, зато густыми толпами повалил народ в дома келейниц. Всюду тихо - все молятся, каждый по-своему.

    Чинно, степенно, без шума, без говора после молитвы по домам разошлись. Опустели улицы, и стар и мал за столом сидят, трапезвдт чем кому бог послал. Пообеддавши, старые люди на спокой пошли, кто помоложе - на улицу. Тут чуть-чуть оживился, тут едва развернулся мертвенный в обычное время городок. В лучших нарядах девушки и молодицы расселись под окнами. Рядышком по три да по четыпе сидят безмолвные красавицы, ровно в землю врытые. Ни хоровода, ни песен, ни бойких веселых речей. Оборони господи молодицу, а пуще того девицу на выданье - громкое слово сказать. Засмеют вольницу, ославят, что смела нарушить давний обычай. И станут за то ее женихи обегать, а мужнюю жену сожитель зачнет поколачивать... Особыми кучками, также под оконья к кому-нибудт, старики попозже сбираются и до позднего вечера толкуют про свои дела. Тут и громкий говор и споры, иной раз до ссоры даже дойдет, но и бранятся чинно, степенно. Холостым много вольнее - с увесистыми палками в руках заводят они середь улицы любимую свою игру в городки. Расставив рядами деревянные чурки, мечут в них издали палками; кто больше сшиб, тот и выиграл. Тут смех, даже громкие крики, но чинность, степенность блюдется и середь молодежи.

    Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки... Но ведь и по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть не каждый день быаают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там... Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится...

    Все улицы с переулками и со всеми заулками исходил Петр Степаныч. Людно везде, но столь строго и чинно, что ему, заезжему человеку, безжизненным, мертвым все показалось. Скучно стало ему - кругом незнакомые люди, не с кем речь повести, не с кем в разговор вступить. Пробовал, и не один раз пробовал, но ему отвечали сухо, нехотя, поглядывая на него недобрыми глазами. Тоска напала на Петра Степаныча середь чужих людей.

    Томимый скукой одиночества, вплоть до ночи пробродил он по городу, а на ночлеге другая беда - словоохотный Феклист подсел с докучными россказнями, нисколько для гостя не любопытными. Рад бы не слушать, да хозяину рта не зашьешь. Стал отмалчиваться, и то не помогает, россказни Феклиста о городских пользах и выгодах были нескончаемы. На головную болт стал жаловаться Самоквасов, думая, что хоть больному-то дадут покой. Не тут-то было - Феклист, а пуще его дородная и сильно к вечрру под влиянием настоечки разговорившаяся Федоровна, перебивая друг друга, стали ему предлагать разные снадобья, клятвенно заверяя, что от них всякую болезнь с него как рукой снимет. Чтоб избавиться от надоевшей болтовни, Петр Степаныч хотел было спать идти, но радушне хозяева его не пустили." Как можно,- с изумленьем они говорили,- как возможно без ужина гостю держать опочив?.." Насилу отделался Саоквасов от докучного хлебосольства .. Радостно, свободно вздохнул он, запердись в отведенной ему комнате.

    Жарко, душно. Воздух сперся, а освежить его невозможно. Перед тем кпк приехать Петру Степанычу, завернули было дожди с холодами, и домовитый Феклист закупорил окна по-зимнему... Невыносимо стало Самоквасову - дела нет, сон нейдет... Пуще прежнего и грусть и тоска... Хоть плакать, так в ту же пору...

    А Фленушка с ума нейдет. Только и мыслей, только и дум, что об ней да об ней. Жалко ее. Клянет и корит себя Самоквасов, что пржде законной поры до конца исканья свои довел... Но тут же и правит себя...

    (Оправдывает. ) "Как же было стерпеть, какк воздержаться?"... и тем старается успокоить свою совесть. А меж тем жалостью растопляется его сердце, любовь растет и объемлет все существо его... "Что-то теперь она, мря ластовка, что-то теперь, моя лебедь белая? К отъезду ли тихонько сбирается или с Манефой на последышках беседует?.. Ох, скорей бы, скорее проходили эти дни! Обнять бы ее скорей, увезти бы из скучного скита на новую жизнь, на счастье, на радость, на любовь бесконечную!.. Целый день еще остается!.. И зачем она так упорно домогалась, чтоб уехал я на то время, как станет она сряжаться?.. Чем помешал бы я ей?.. Прихоть, причуда!.. Такой уж нрав - ни с того ни с сего заберет что-нибудь себе в голову. Тут вынь да положь - тешь девичий обычай!.."

    Не сходит с ума Фленушка, не сходит она и со взоров духовных очей у Петра Степаныча. Наяву стала чудиться, ровно живая...

    Раскидался в сонном бреду Петр Степаныч на высоко взбитой пуховой перин.е Призраки стали являться ему... И все Фленушка, одна только Фленушка. Но не такова, какою прежде обычно бывала. Не затейница веселых проказ, не бойкая, насмешливая причудница. Иная Фленушка теперь видится, какою под конец последнего свиданья была: тихая, безмолвная, в робком смятенье едвичьей стыдливости, во всей красоте своей, во всей прелести. Закинулась назад миловидная головка, слезой наслажденья подернулись томные очи, горят ланиты, трепещут уста пурпуровые... Распахнулась белоснежная сорочка, и откинулась наотлет, будто резцом художника из мрамора иссеченная, стройная рука... Не звонкий хохот, нп резкая речь слышится в мертвой тиши темной ночи Петру Степанычу; слышится ему робко слетающий с трепетных уст страстный лепет, чудится дрожащий шепот, мечтаются порывистые, замирающие вздохи...

    На другой день Петр Степаныч придумать не мог, куда бы деваться, что бы делать с собой. После бессонной ночи в душной горниве, после дум беспокойных, после страстных горячих мечтаний едва мог он с постели подняться. Увидав его, бледного, истомленного,- Феклист Митрич не на шутку перепугался. Не тертый картофель, не кочан капусты к голове стал теперь ему предлагать, но спрашивал, не сбегать ли за лекарем. Петр Степаныч наотрез отказалсы.

    Пуще всего тому дивился Феклист, что, выпив две чашки чаю, Петр Степаныч не согласился позавтракать. Ни жаренные в сметане белые грибы, ни копченая семга, ни сочный уральский балык, ни сделанеый самой Федоровной на славу жирный варенеы, ни стряпня того повара, что лакомил когда-то командиров, не соблазнили его. Много Феклист за гостем ухаживал, много его потчевал, но не принял приветно и ласково речей его Петр Степаныч... А много было Феклист хлопотал, потому что думал, ежель побольше да слаще поест казанский наследник, щедрее заплатит ему за постой Отказ от завтрака за убыток себе он почел.

    Вышел Самоквасов на улицу. Денб ясный. Яркими, но не знойными лучами обливало землю осеннее солнце, в неье ни облачка, в воздухе тишь. Замер городок по-будничному - пусто, беззвучно... В поле пошел Петр Степаныч.

    Без цели, без намеренья, выйдя за городскую околицу, зашел он на кладбище. Долго бродил меж поросших густою травой надмогильных насыпей, меж старых и новых крестов и голубцов. Повидней да побогаче памятников было немного - ставлены они были только вкруг церкви над почетными горожанами, больше над чиновниками. Из дворян во всем захолустном уезде никого не живет, а купечество почти сплошь старинки держится и хоронится в особом участке отдельно от церковников, оттого и нет возле церкви очень богатых памятников. Походил Самоквасов по кладбищу, бессознательно перечитал все надгробия. Было немало смешных и забавных.

    Вот на чугунном столбике без знаков препинания начертанл: "Господи! в селениях твоих подаждь ему успокоение от супруги его Ольги Ивановны". Вот на каменной поите иссечено произведение доморощенного стихотворца и в нем завещание в бозе усопшей болярыни Анны супругу ее, оставшемуся в земной плачевной юдоли "Помяни ты мое слово - на другой ты не женись". Врт на кирпичном, ржавой жестью обитом мавзолее возвещается "прохожему", что тут погребен "верный, усердный раб церкви - удельный крестьянин такой-то, в двух жалованных из кабинета его императорского величества кафтанах, один кафтан с позументами, а другой с золотым шитьем и таковыми ж кмстями". Бессознательно читает Петр Степаныч кладбищенские сказанья, читает, а сам ничего не понимает .Далеко его думы - там на Каменном Вражке, в уютных горенках милой, ненаглядной Фленушки.

    Всюду тихо, лишь кузнечики неустанно трещат в намогильной траве и в спелой яри на несжатых еще яровых полях. Изредка в поднебесье резко пропищит ястреб, направляя бойкий полет к чьему-нибудь огороду полакомиться отставшим от наседки цыпленком. В немой тиши один с заветной думой бродит Петр Степаныч по божьей ниве...

    Весь мир им забыт, одна Фленушка только на мыслях. "Завтра, завтра, только что стемнеет, мы с ней в Казань. В людном, большом городе, в шумной жизни забудет она Манефу и скит... К новой жизни скоро привыкнет... Разряжу ее на зависть всем, на удивленье... Игры, смехи, потехи любит она,- на жизнь веселую ее приведу..."

    С поля ветер пахнул, далекие голоса послышались: "Воистину суета всяческая! Житие бо ее - сон и сень, и всуе мятется всяк земнородный... (Седален 6 гласа в "Службе усопшим". Текст по Филаретскому "Потребнику" 1623 года. Лист 660.).

    Ровно ножом полоснуло по сердцу Петра Степаныча... "Что это?.. Надгробная песня?.. Песня слез и печали!..- тревожно замутилось у него на мыслях.- Не веселую, не счастливую жизнь они напевают мне, горе, печаль и могилу!.. Ей ли умирать?.. Жизни веселой, богатой ей надо. И я даам ей такую жизнь, дам полное довольство, дам ей богатство, почет!..

    "Аще и весь мир приобрящем и тогда в гроб вселимся, иде же купно цари же и убозии..." - доносится пение келейниц...

    - О будь вы прокляты!.. вскрикнул Петр Степаныч...

    И, смущенный, в тревожном смятенье медленным шагом пошел он на те голоса... Нехотя идет, будто тайной, непонятной силой тянет его туда... "Суета!.. Сон и сень!.. Во гроб вселимся!.." - раздается в ушах его. Страх осетил рассудок и все помышленья его... Не венчальных же ликов, не удалых, веселых песен ждать ему на могилах, но это и в голову ему не приходи. Идет на голоса и вот видит - на дальнем староверском участке, над свежей, дерном еще не покрытшй могилой скитские черницы стоят... На могиле чайная чашка с медом, кацея с дымящимся ладаном. Спрааляют канон... "По ком бы это?" - подумал Петр Степаныч и слышит:

    "Рабе божией преставльшейся сестре нашей иноке Филагрии вченая память!.."

    "Что за Филагрия такая?" - думает Самоквасов... Кончили матери "службу об усопшей". А Петр Степаныч все на том же месте в раздумье стоит... "Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?.." Никакой Филагрии до той поры он не знал. Даже имени такого не слыхивал, а теперь с ума оно не сходт. Черные дусы вконец обуяли его...



    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



    Едва мог дождаться вечера Петр Степаныч. Чтобы в точности выполнить Фленушкино желанье, надо бы ему было приехать в Комаров поутру. Но не в силах он был медлить так долго. Только что смерклось, поскакал он из города к Каменному Вражку, помчал стороной от большой дороги, по узкому, едва проездному проселку. Скачет то по горелому, то по срубленному лесу, ни мостов там нет через речки, ни гатей по болотам, зато много короче. Доставалось бокам Самоквасова от пней, от корневищ, от водороин, но не чувствует он ни толчков, ни ударов, торопит ямщика то и дело. Заря еще не занималась, как подскакал он к дому Ермилы Матвеича. Спрашивает:

    - Что в скиту? Нет ли каких новостей? Все ли живы-здоровы?

    - Все слава богу живы-здоровы,- отвечает Ермило Матвеич.- А новостей никаких не предчидится. С ярманки кое-кто воротились: мать Таифа Манефиных, мать Таисея Бояркиных. Больше того нет никаких новостей.

    - Слава богу,- молвил Петр Степаныч и вздохнул глубоко и легко.

    Подивился на гостя Сурмин, но не молвил ни слова. Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как и в прошлую ночь, сон не берет его... Разгорелась голова, руки, онги дрожат, в ушах трезвон, в глазах появились красные круги и зеленые... Душно... Распахнул он миткалёвые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и, глаз не спуская, стал глядеть в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. "Не добро вещует",- подумал Петр Степаныч.

    Забрезжилось. На восточном вскрае неба забелелся рассвет; стали из тьмы выделяться очерки скитских строений. Тихо и глухо везде... По обителям не видать огоньков. Только в Манефиной стае тускло мерцают лампады перед божницами... Глядит Петр Степаныч, неустанно глядит на окна Фленушкиных горниц, и сладкие мечты опять распаляют его воображенье... Ту ночку вспоминает, забыть ее не может... "А моя-то красотка разметалась теперь в постельке своей,- мечтает он,- обо мне мечтает... Волной поднимаеося грудь, и жарко дыханье ее... От сонной истомы раскрыты алые гуюки, и в сладкой дремоте шепчут они любовные речи, имя мое поминают..."

    Свет в окне показался... "Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ямынька?.. Видно, сряжается... Но всего еще только четыре часа... О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой... Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?.."

    Погас свет во Фленушкиных горницах, только ламрада перед иконами теплится... В било ударили... Редкие, резкие его звуки вширь и вдаль разносятся в рассветной тиши; по другим обителям пока еще тихо и сонно. "Праздник, должно быть, какой-нибудь у Манефиных,- думает Петр Степаныч.- Спозаранку поднялись к заутрени... Она не пойдет - не великая она богомольница... Не пойти ли теперь к ней? Пусть там поют да читаают,- мы свою песню споем..."

    Схватил картуз, побежал, но тотчас одумался. "Увидят, как раз на кого-инбудь навернешься... Еще ночь не минула... Огласка пойдет - лучше остаться".

    Поют у Манефы заутреню. По другим обителям тоже стали раздаваться удары в било. Резче и резче носятся они в сыром, влажном воздухе... А у Манефы в часовне поют да поют.

    Совсем рассвело, но ровно свинцовые тучи висят над землей. В воздухе белая мгла, кругом над сырыми месьами туманы... Пышет север холодом, завернул студеный утренник, побелели тесовые крыши. Ровно прикованный к раскрытому оконцу, стоит в раздумье Самоквасов.

    Кончилась служба. С высокого крутого крыльца часовенной паперти старицы с белицами попарно идут. Различает их, узнает иных Петр Степаныч - вот мать Таифа, приехала, значит, от Макарья, вот уставщица Аркадия, мать Лариса, мать Никанора, самой Манефы не видно. Перед старицами певчие бедицы, впереди их, склонив голову, медленным шагом выступает Марья головщица. Заунывное пение их раздается:

    "Послушай Христа, что вопиет, о дево!" "Что поют, зачем поют?" - думает, слушает необычное пение Петр Степаныч. Пристально смотрит он на шествие келейниц, внимая никогда дотоле не слыханной песне:

    "Иди, отвержися езмных, да не привлечет тебя страсть..."

    К Манефиной келье идут. Что ж это такое? Что они делают? - в недоуменье рассуждает Петр Степаныч и с напряженным вниманьем ловит каждое слово, каждый звук долетающего пения... Все прошли, все до одной скрылись в Манефиной келье.

    Ермило Матвеич, увидав из огорода, что гость его стоит у раскрытого окна, тотчас пошел навестить его..

    - Раненько, сударь, поднялись - ни свет, ни заря!.. Каково после дороги спали-почивали? Отдохнули ли? - спрашивал он, входя в светелку. <
    Страница 40 из 61 Следующая страница



    [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ] [ 42 ] [ 43 ] [ 44 ] [ 45 ] [ 46 ] [ 47 ] [ 48 ] [ 49 ] [ 50 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 ] [ 50 - 60] [ 60 - 61]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.