LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Морис Леблан Необычайные приключения Арсена Люпена Страница 14

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ой бриллиант, великолепием и чистотой не уступавший первому.



    Затем на свет появился третий, четвертый.



    За какую-то минуту, исследовав всю трещину от края до края, доски и не углубившись в нее больше чем на полтора сантиметра, капитан извлек на свет восемнадцать одинаковых бриллиантов.



    За эту минуту вокруг солнечных часов никто не проронил ни звука, никто не шелохнулся. Наследники были в столбняке. Потом толстяк прошептал:



    — Разрази меня гром!



    А капрал простонал:



    — Ох, капитан, капитан…



    Обе сестры лишились чувств. Барышня с собачкой опустилась на колени и стала молиться; лакей шатался, обхватив обеими руками голову, — он был словнш пьяный! Луиза д'Эрнемон плакала.



    Когда все немного успокоилось и захотели поблагодарить капитана Жаннио, того уже и след простыл.



    Несколько лет спустя мне наконец представился случай расспросить Люпена об этом деле. В пылу откровенности он сказал:



    — Вы об истории с восемнадцатью бриллиантами? Боже мой, подумать только, что три или четыре поколения таких же людей, как мы с вами, напрасно искали решение этой задачи! А восемнадцать бриллиантов спокойно лежали на месте, чуть-чуть прикрытые грязью.



    — Но как вы догадались?



    — Я не догадался. Я додумался. По правде сказать, долго раздумывать не пришлось. С самого начала меня поразило одно обстоятельство: во всей этой истории самую важную роль играло время. Шарль д'Эрнемон, когда он еще был в здравом уме, сам начертал дату на трех картинах. А потом, когда он заблудился в потемках, слабый луч сознания ежегодно приводил его на середину старого сада, и тот же луч уводил его оттуда каждый год в одно и то же время, а именно в пять часов двадцать семь минут. Что, так сказать, управляло его расстроенным рассудком? Какая высшая сила распоряжалась несчастным безумце?м Вне всякого сомнения, эьо было инстинктивное понятие о времени; на картинах откупщика оно воплощено в солнечных часах. Это было годвое обращение Земли вокруг Солнца, приводившее Шарля д'Эрнемона в определенный день в сда в Пасси. Наконец, это было ежедневное обращение Земли вокруг своей оси, выгонявшее Шарля из сада в один и тот же определенный час, по всей видимости тогда, когда солнце, лучи котоиого в те годы встречали на своем пути препятствия, ныне исчезнувшие,, уходило из сада в Пасси. Все это тоже символизировали солнечные часы . Вот почему я сразу понял, где следует искать.



    — Но как вы установили время поисков?



    — Да попросту посмотрел на картины. Современник Шарля д'Эрнемона мог написать: «двадцать шестое жерминаля второго года», мог написать: «пятнадцатое апреля тысяча семьсот девяносто четвертого года», но только не «пятнадцатое апреля второго года». Я изумлен, что никому это не пришло в голову.



    — Значит, цифра два означает два часа?



    — Разумеется. Вот как, по-видимому, было дело. Сначала откупщик обратил все свое состояние в золото и серебро. Потом, для пущей безопасности, купил на эти деньги восемнадцать превосходных бриллиантов. Застигнутый патрулем, он бросился в сад. Где спрятать бриллианты? Случайно ему на глаза попались солнечные часы. Было два часа дня. Тень стрелы падала на трещину в мраморе. Он покорился знаку, поданному тенью, закопал в пыль свои восемнадцать бриллиантов, а затем вернулся в дом и хладнокровно отдался в руки солдат.



    — Но ведь тень от стрелы ложится в два часа на трещину в мраморе каждый день, а не только пятнадцатого апредя!



    — Не заабывайте, любезный друг, что мы имеем дело с безумцем, а у него запечатлелась в мозгу именно эта дата.



    — Пусть так, но ведь, если вы разгадали эту загадку, вам ничего не стоило в любой день в течение целого года проникнуть в сад и похитить бриллианты.



    — Верно, и я так бы и поступил без колебаний, если бы речь шла о других людях. Но я пожалел этих горемык. Да и потом — вы же знаете старого осла Люпена: он пойдет на любое сумсбродство ради того, чтобы покрасоваться в роли благодетельного гения, а заодно ошеломить ближних.



    — Ба, — воскликнул я, — не такое уж это сумасбродство! Шесть прекрасных бриллиантов! Полагаю, что наследники д'Эрнемона с радостью выполнили уговор.



    Люпен взглянул на меня и ни с того, ни с сего разразился хохотом.



    — Так вы ничего не знаете! Да, наследники д'Эрнемона изрядно обрадовались, тут спорить не приходится. Однако, любезный друг, на другой же день у славного капитана Жаннио оказалось ровно столько же заклятых врагов, сколько было наследников у д'Эрнемона. На другой же день две тощие сестрицы и тоостяк организовали сопротивление. Догосор? Он ничего не стоит, поскольку никакого капитана Жаннио нет в природе, и это нетрудно доказать. «Откуда взялся этот капитан Жаннио, этот авантюрист? Пусть только сунется, мы ему покажем!»



    — И даже Луиза д'Эрнемон?..



    — Нет, Луиза возражала против этой низости. Но что она могла поделать? Кстати, когда она разбогатела, возлюбленный вернулся к ней. Больше я о ней ничего не слышал.



    — Что же было потом?



    — Потом, любезный друг, я убедился, что попал в ловушку и законным путем ничего не добьюсь, поэтому пришлось мне пойти с ними на сделку и принять в уплату один скромный бриллиантик, наименее красивый из всех и самый маленький. Вот и лезьте после этого вон из кожи, чтобы услужить ближнему!



    И Люпен процедил сквозь зубы:



    — Благодарность, признательность — все это выдумки! Хорошо еще, что честным людям остается в утешение чистая совесть да сознание исполненного долга.

    ШАРФ ИЗ КРАСНОГО ШЕЛКА



    В то утро, в обычный час выйдя из дому и направляясь вл Дворец правосудия, старший инспектор Ганимар заметил, что субъект, шедший перед ним по улице Перголезе, ведет себя как-то странно.



    Бедно одетый и, несмотря на ноябрь, в соломенной шляпе, он через каждые пятьдесят-шестьдесят шагов нагибался — то завязать шнурок, то поднять упавшую трость, то еще за чем-либо. При этом он всякий раз доставал из кармана и украдкой клал на край тротуара маленький кусочек апельсинной корки.



    Никто вокруг не обращал внимания на эту его причуду — а, может быть, детское развлечение, — однако Ганимар принадлежал к числу тех наблюдательных людей, которые ни к чему не остаются безучастны и чувствуют себя удовлетвореннфми, только когда проникнут в тайную причину поразившего их явления. Инспектор двинулся следом за странным субъектом.



    Когда субъект свернул направо, на авеню Великой Армии, Ганимар заметил, что он обменялся какми-то знаками с мальчишкой лет двенадцати, шедшим по другой стороне.



    Метров через двадцать субъкет снова нагнулся и на этот раз подвернул штанинв. На тротуаре появилась еще одна апельсинная корка. В этот миг мальчишка остановился и на стене дома, у которого находился, начертил мелом круг, а в нем крест.



    Оба двинулись дальше. Через минуту — опять овтановка: субъект поднял с земли булавку и уронил кусочек кожуры, а мальчишка тут же начертил на стене еще один крест в круге.



    «Проклятье! — вчругался про себя старший инспектрр, не без удовольствия хмыкнув. — Что за чертовщину замышляют эти субчики?»



    Субчики спустились по авеню Фридланд и прошли по улицр Фобур-Сент-Оноре, не делая, впрочем, больше ничего подозрительного.



    Затем их странные действия возобновились, повторяямь почти через равные промежутки времени чуть ли не механически. Было хорошо заметно, что человек с апельсинными корками выполнял свои манипуляции лишь после того, как выбирал дом, подлежащий отметке, тогда как мальчишка помечал его лишь после сигнала сообщника.



    Согласованность их действий была очевидна; необычное поведение парочки весьма заинтересовало старшего инспектора.



    На площади Бово субъект остановился. Потом, приняв, по-видимому, какое-то решение, он опять подвернул штанину, после чего опять опустил ее. Тогда мальчишка уселся на краю тротуара прямо напротив часового, стоявшего на посту у Министерства внутренних дел, и начертил на камне два маленьких крестика в кружках.



    У Елисейского дворца процедура повторилась, с той только разницей, что на тротуаре перед резиденцией президента оказалось уже не два, а три условных знака.



    — Что же это может означать? — пробормотал Ганимар, который, побледнев от волнения, невольно подумал о своем вечном противнике Люпене: это случалось с ним всегда при столкновении с таинственными обстоятельствами. — Что же это может означать?



    Еще немного, и он бы задержал и допросил обоих субчиков. Но Ганимар был слишеом опытен, чтобы совершить подобную глупость. Тем временем человек с апельсинными корками закурил папироску, а мальчишка, достав откуда-то окурок, подошел к нему с явной целью попросить огонька. Они обменялись несколькими словами. Мальчишка поспешно протянул своему сообщнику какой-то пребмет, как показалось инспектору, револьвер в кобуре. Затем они оба склонились над ним, и мужчина, повернувшись к стене, шесть раз засунул руку в карман и произвел движения, какие делают, когда заряжают револьвер.



    После этого сообщники снова двинулись в путь, добрались до улицы Сюрен, и инспектор, шедший за ними столь близко, что рисковал привлечь их внимание, увидел, что они нырнули в подворотню старого дома, все окна которого были закрыты ставнями, исключая окна четвертого — и последнего — этажа.



    Ганимар устремился за ними. Пробежав подворотню, он попал на широкий двор, в глубине которого висела вывеска маляра, а слева виднелась лестничная клетка. Он поднялся до второго этажа, и, услышав наверху шум и глухие удары, прибавил шагу. Дверь на верхней площадке была открыта. Он вошел, на секунду прислушался и, бросившись к комнате, откуда раздаваля шум, останрвился на пороге, запыхавшийся и изумленный: человек с корками и мальчишка стояли посреди коомнаты и стучали стульями в пол.



    В этот миг из комнаты напротив появилось еще одно действующее лицо. Молодой челлвек лет двадцати восьми — тридцати, с короткими бачками, в очках, одетый в домашнюю куртку, подбитую каракулем; с виду он походил на иностранца, возможно русского.



    — Добрый день, Ганимар, — поздоровался молодой человек и обратился к двум приятелям: — Благодарю вас, друзья, и поздравляю с успехом. Вот обещанная награда.



    Молодой человек протянул им стофранковую банкноту, вытолкал из комнаты и закрыл двери.



    — Извини, старина, — сказал он Ганимару. — Мне нужно бвло с тобой поговорить, причем срочно.



    Он протянул инспектору руку, но, так как тот с искаженным от гнева лицом стоял, совершенно ошеломленный, молодой человек воскликнул:



    — Да ты, кажется, ничего не понимаешь? Но все ведь ясно: мне нужно было срочно с тобой повидаться. Теперь понял? — И, словно отвечая на возражения, заговорил снова: — Да нет, старина, ошибаешься. Если бы я написал тебе или позвонил по телефону, ты бы не пришел или, наоборот, явился бы с целым полком. А я хотел повидаться с тобой наедине и подумал, что лучше всего выслать тебе навстречу этих молодцов, чтобы они бросали апельсинные корки, рисоввли кресты в кружках — словом, заманили тебя сюда… Да что это у тебя такой изумленный вид? Что случилось? Может, ты меня не узнаешь? Я — Люпен, Арсен Люпен. Поройся-ка хорошенько в памяти. Неужели это имя тебе ни о чем не напоминает?



    — Скотина, — процедил сквозь зубы Ганимар.



    — Ты рассердился? — с огорченной миной ласково продолжал Люпен. — Так и есть, по глазам вижу. Дело Дюгриваля, верно? Мне нужно было дождаться, пока ты меня арестуешь? Черт побери, это не пришло мне в голову! Клянусь, что в следующий раз…



    — Негодяй, — пробормотал Ганимар.



    — А я-то хотел тебя порадовать! Честное слово, я сказал себе: «Давненько мы не виделись с толстым славным Ганимаром. Он же бросится мне на шею, это уж точно!»



    Ганимар, который стоял не шелохнувшись, начал потихоньку приходить в себя. Он огляделся вокруг, потом посмотрел на Люпена, явно размышляя, не следует ли в самом деле броситься ему на шею, после чего окончательно опомнился и, схватив стул, уселся, словно вдруг решил выслушать своего собеседника.



    — Говори, — отчеканил он, — но только без твоих штучек. Я спешу.



    — Ну вот, так-то лучше, — отозвался Люпен. — Поговорим. Более тихое местечко и выдумать трудно. Этот старый особняк принадлежит герцогу де Рошлору — он в нем не живет и сдал мне весь этаж, а службы отдал под малярную мастерскую. У меня есть неколько таких квартир — весьма удобно. Здесь, несмотря на внешность русского вельможи, я известен как господин Жан Добрейль, бывший министр. Понимаешь, я выбрал довольно редкую профессию, чтобы не привлекать внимание…



    — Да что мне за дело до всего этого? — прервал Ганимар.



    — И правда, ты ведь торопиштся, а я разболтался. Извини, я много времени не займу. Пять минут… Сейчас начну. Сигару? Нет? Превосходно, тогда и я не буду. — Люпен тоже уселся, в задумчивости побарабанил пальцами по столу и начал: — Семнадцатого октября тысяча пятьсот девяносто девятого года теплым радостным днем… Ты следишь за моей мыслью? Ииак, семнадцатого октября тысяча пятьсот девяносто девятого года… Впрочем, может, не стоит возвращаться к царствованию Генриха Четвертого и рсасказывать тебе об истории Нового моста?[7] Нет, пожалуй: в истории Франции ты не слишком силен, поэтому не буду забивать тебе голову. Тебе достаточно знать, что сегодня около часа ночи хозяин баржи, проходившей под последним пролетом этого самого Нового моста, у левого бнрега, услышал, как к нему на палубу что-то упало — что-то, что сброссили с моста в Сену. Собака хозяина с лаем бросилась к упавшему предмету, и когда хозяин добежал до комры баржи, то увидел, что она рвет зубами газету, в которую были завернуты какие-то предметы. Он собрал все, что не успело упасть в воду, и, вернувшись к себе в каюту, стал рассматртвать находку. Результат осмотра показался ему любопытным, а так как хозяин баржи — родственник одного из моих друзей, то о находке стало известно мне. Сегодня утром меня разбудили и, рассказав о происшествии, отдали стбранные предмету. Вот они.



    Молодой человек указал на разложенные на столе вещи. Прежде всего там лежали обрывки газет. Рядом с ними сотяла массивная хрустальная чернильница, к крышке которой был привязан длинный шнурок. Далее следовали маленький осколок стекла и что-то вроде страшно измятой коробки из тонкого картона. И наконец, на столе лежала полоска алого шелка, заканчивавшаяся помпоном того же цвета.



    — Вот какие у нас с тобой вещественные доказательства, друг мой, — продолжал Люпен. — Конечно, решить задачу было бып роще, если бы у нас были и остальные предметы, которые глупая собака уронила за борт. Мне кажется, можно обойтись и тем, что есть, если приложить немного ума и умения. Но ведь как раз это — твои главные добродетели. Что скажель?



    Ганимар не двигался. Болтовню Люпена он еще терпел, но достоинство не позволяло ему ни отвечать, ни даже покачать головой, что могло быть воспринято как одобрение или критика.



    — Я вижу, мы одного мнения, — продолжал Люпен, словно не замечая, что старший инспектор молчит. — Поэтому я позволю себе кратко, одной фразой, изложить дело, о котором нам поведали эти вещественные доказательства. Вчера, мпжду девятью вечера и полночью, эксцентрично одетую девушку ударили несколько раз ножом и затем задушили, и сделал это хорошо одетый господин, носящий монокль и посещающий бега, в компании с которым упомянутая девушка выпила кофе и съела три меренги и эклер. — Люпен закурил и, схватив Ганимара за рукав, выпалил: — Ну что, старший инспектор, разинул рот? Полагаешь, что делать такие ловкие умозаключения профанам не дано? Ошибаешься, сударь. Люпен жонглирует ими не хуже сыщика из романа. Доказательства? Неоспоримые и ясные даже ребенку.



    Продолжая говорить, молодой человек принялся указывать на лежащие на столе предметы:



    — Стало быть, «вчера, между девятью вечера и полночью». На этом обрывке газеиы вчерашняя дата и надпись «вечерняя газета». К тому же вот здесь — видишь? — остаток приклеенной желтой бандероли, которой оборачивают газеты, рассылаемые по подписке и приходящие с девятичасовой почтой. Итак, после девяти вечера «хорошо одетый господин» — обрати внимание: у края осколка стекла есть дырочка для шнурка, это был монокль, а монокль — принадлежность весьма аристократическая; так вот, «хорошо одетый господин зашел в кондитерскую» — на этой коробке из тонкого картона видны остатки крема от меренг и эклера, которые в ней лежали. Господин с моноклем и коробкой встретился с молодой особой; ее алый шарф указывает на то, что одета она была эксцентрично. Встретившись с нею, он, по неизвестным пока мотивам, несколько раз ударил ее ножом, после чего задушил с помощью этого шелкового шарфа. Достань свою лупу, старший инспектор, и ты увидишь более темные кпасные пятна: вот здесь шарфом обтерли нож, а здесь кто-то схватился за него окновавленной рукой. Когда преступление было совершено, наш господин, чтобы не оставлять улик, достает из кармана, во-первых, газету, которую он выписывает и которая,с удя по тексту на этом клочке, посвящена бегам — узнать ее название труда не составит. Во-вторых, он достает веревку — из такой веревки плетут бичи; оба эти обстоятельства доказывают, что наш человек интересуется бегами и сам занимается лошадьми — не так ли? Затем он собирает осколки монокля, шнурок которого порвался во время борьбы, и отрезает ножницами — видишь, здесь следы ножниц — испачканный кровью конец шарфа, оставляя другую его часть в судорожно сжатых руках жертвы. Коробку от пирожных он сминает в комок. Собирает еще кое-какие обличающие его вещи, которые потом утонули в Сене — нож, например. Заворачивает все в газету, обвязывает пакет веревкой и для тяжести привязывает хрустальную чернильницу. Минуту спустя пакет падает на палубу баржи. И все. Уф, даже жарко стало! Что скажешь?



    Люпен взглянул на Ганимара, чтобы узнать, какое впечатление произвела на инспектора его речь. Ганимар молчал.



    — Ты поражен до глубины души, — расхохотался Люпен, — но вместе с тем осторожничаешь. «Какого черта Люпен передвет это дело мне, вместо того чтобы заняться им самому, настигнуть убийцу и содрать с него три шкуры, если тот ограбил жертву?» Вопрос вполне правомерный. Но… тут есть одно «но»: я занят. Дел у меня просто по горло. Ограбление в Лондоне, еще одно в Лозанне, подмена ребенка в Марселе, спасение молоденькой девушки, которой грозит смерть, — все это свалилось на меня одновременно. Вот я и сказал себе: «А что, если передать этод ело моему милому Ганимар? Теперь, когда оно наполовину распутано, он прекрасно с ним справится. А какую услугу я ему окажу! У него будет шпнс отличиться». Сказано — сделано. В восемь утра я выслал тебе навстречу субъекта с апельсиновыми корками. Ты попался на крючок и в девять, дрожа от возбуждения, был здесь. — Люпен встал, слегка нагнулся к инспектору и, глядя ему в глаза, отрубил: — Все, точка. История закончена. Вскоре ты, видимо, узнаешь имя жертвы — какой-нибудь танцовщиицы или певички из кабаре. Кроме того, весьма вероятно, что преступник живет неподалеку от Нового моста, скорее всего, на левом берегу Сены. Вот тебе все вещественные доказательства. Я тебе их дарю. Трудись. Себе я оставлю только этот кусок шарфа. Если тебе погадобится шарф целиком, принеси мне другую его часть — ту, что будет найдена на шее у жертвы. Принеси ее мне точно через месяц, день в день, то есть двадцать восьмого декабря в десять утра. Ты обязательно найдешь меня здесь. И не бойся: все это серьезно, мой друг, клянусь. Никакого надувательства. Можешь двигаться дальше. Да, кстати, еще одна подробность, довольно важная: когда будешь арестовывать типа с моноклем, имей в виду, что он левша. Прощай, старина, желаю удачи!



    Люпен сделал пируэт, отворил дверь и исчез, прежде чем Ганимар успел на что-либо решиться. Он вскочил и бросился следом, но тотчас же убедился, что ручка двери не поворачивается, по-видимому, замок был снабжен каким-то механизмом, которого инспектор не знал. Выломать замок ему удалось минут через десять, столько же ушло на замок в прихожей. Когда Ганимар оказался внизу, догнать Арсена Люпена никакой надежды не оставалось.



    Впрочем, он об этом и не помышлял. Люпен внушал ему странное и сложное чувство: туда входили и страх, и злоба, и невольное восхищение, и даже смутное предчувствие, что, несмотря на все свои усилия, несмотря на самое настойчивое стремление, с таким противпиком ему не сравняться. Он преследовал его по долгу службы и из самолюбия, но постоянно боялся, что эьот опасный мистификатор оставит его в дур
    Страница 14 из 21 Следующая страница



    [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 21]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.

© Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.